Сердечное замыкание

Мерзко. Мерзко-мерзко-мерзко. Лололошка загнано взрыкивает, пока Джон до боли стискивает копну его каштановых волос и водит лицом по столу, заставляя елозить носом по кокаиновым дорожкам. Суставы вывернутых рук уже ноют, и Ло даже не может разжать разбитые в кровь кулаки. Тело уже отказывается функционировать нормально, словно кто-то передавил все нервы на полпути к мозгу. — Ну-у-у, вдыхай. Достаточно прелюдий, я уже даже позволил тебе дать мне пощёчину! — Харрис подначивает Лололошку, заставляя его дрогнуть от звонкого голоса у уха. Юноша хмурится и в последний раз предпринимает попытки вырваться из Джоновской хватки, которая была сейчас крепче схлопнувшегося капкана. Такого, который задорно ломает кости и рвёт сухожилия, как ножницы бумагу. Нетерпеливый Джон бьёт ногой под колени, заставляя опуститься, и Ло непроизвольно вдыхает. Чуть не закашливается, ругается благим матом, когда чувствует действие химического ожога. — Вот умница, — Джон цветёт своей фирменной улыбкой — диким оскалом, который каждый раз отдавался у Лололошки зудом под кожей. Сердце бешено бьётся, почти пробивает рёбра, в надежде побыстрее покинуть это бренное тело, которое через какие-то считанные минуты обмякнет и будет стелиться под Харрисом. Пальцы отпускают волосы, теперь легко причёсывая. Лололошке хочется откусить эту руку. — Ты просто выблядок, — цедит молодой человек сквозь зубы, и его снова хватают за макушку и с размахом ударяют о край стола. Боль раздаётся дрожью по челюсти, но почему-то Ло ощущает её такой незначительной, почти блаженной. Перед глазами бегают мушки, онемение в теле расходится неторопливой рябью. Лололошке сначала кажется, что у него просто картинка плывёт, а потом он понимает, что его перетащили на постель. Не особо-то и бережно. За шиворот, считай. Кулак вмазывается в скулу с глухим стуком, и на этом месте Лололошка чувствует приятную тяжесть, которая не исчезает даже после того, как Джон даёт ему пощёчину с другой стороны. А потом ещё одну, покрепче. Юноша слышит сквозь звон в ушах чужой голос: — А ты сопротивлялся! Погляди, какой довольный теперь. Жалкий. Уёбищный, — сначала он звучит задорно, а потом в него вкладывают всё напряжение и неприязнь, которые скопились за тяжёлый месяц. Харрис почти седлает бёдра Ло и одаряет его точными, размашистыми ударами по лицу. — Ну? — Джон... — всё, что смог выстонать Лололошка, чтобы не томить Джона в ожидании. И ему этого пока хватает. Он томно выдыхает, зачёсывая назад свои растрепавшиеся после недолгой драки локоны, прежде чем слезает с кровати, и начинает ловко расстёгивать пуговицу за пуговицей на своём жилете. Ло не рассматривает дальше, как он раздевается, потому что ему тоже нужно. Он даже не задумывается, как эта мысль возникла в его мозгу, сейчас он вряд ли вообще будет в состоянии задумываться. Лицо, налившееся кровью, горело и приятно поднывало, на лбу скопилась испарина, а конечности казались кукольными, не своими. Уже не так мерзко наблюдать за тем, как обнажённый Харрис подхватывает с рабочего стола, по которому были рассыпаны остатки кокаина, плеть. Лололошка вспоминает, как в прошлый раз горело всё его тело. На лопатках и груди тут же заныли шрамы. Джон каждый раз под конец рассекал его мышцы в мясо. — Будешь капризничать, как в прошлый раз? — Усмехается Харрис, кусая губы, растянутые в самодовольной улыбке. Ло мотает головой. — Ах, какой умница. Лололошке уже мерещится смесь запахов пота и крови, и он чувствует, как капля пота катится к его губе. Только металлический привкус всё портит, и он понимает, что это кровь. Видимо, Харрис разбил ему нос, и поэтому так им любуется сейчас. Забирается на кровать рядом с ним, с любопытством разглядывает каждый заживший шрам, касается кончиками пальцев. — Помнишь, как мы красиво исполосовали твоё бедро? — Вкрадчиво мурлычет молодой человек, наблюдая, как дёргается Лололошка от прикосновения к свежему ожогу на боку. Это он проверял, как работает прикуриватель в новой машине. — Я сплю и вижу, как зашивал тебе его, а ты так жалобно лил слёзы мне в плечо... Лололошка жмурится и ноет. У него словно кости выворачивает от картинок перед глазами. Кровь, виднеющаяся сквозь плоть кость, мышцы и жировая прослойка, его сорванный голос. Джон давит на ожог, впивается в плоть пальцами и дёргает, пока Ло пытается отпрянуть, хрипло вскрикивая чужое имя. Кожа всё-таки немного сорвалась, словно апельсиновая кожура, и кровь хлынула по бледному телу вниз к чистому постельному белью. У Лололошки сотни мыслей в голове пролетают мимо. Его мозг — сплошной двадцать пятый кадр, в котором запечатлевают разодранную грудную клетку с вывернутыми рёбрами, и можно разглядеть, как там лёгкие вздрагивают и бурлят, словно разрастаются опухолями. У Джона трясутся руки, и он ощущает, словно всё его тело — женская утроба, из которой только что выскребли сгустки эмбриона. Пусто, и всё скрипит, словно сугробы первого снега. Губы сталкиваются друг с другом, Харрис почти вгрызается в жертву, слизывает кровь и обменивается ласками с вялым языком Ло. Он трётся меж бёдер горячей плотью и удовлетворённо мычит. От пульсирующей боли Лололошку отвлекает холод меж ягодиц — Джон не волновался о разогретой смазке, и вообще занимался растяжкой лишь поверхностно, просто чтобы ему самому было приятнее. Скоро горячее нутро будет болезненно пульсировать от натяжения. Толчки резкие, совсем не бережные, и Лололошке кажется, что они звучат как скрип рвущейся плоти. Он словно в мясном цехе. Он — свиная туша, которую ебёт избитый на голову мясник. И ему это нравится. Ему это нравится, он болезненно стонет, хохочет и захлёбывается слезами. Ощущений так много, что они наслаиваются в одно цельное, и называется оно «Джон Дейви Харрис». Тот, который ощущается разрядами тока в спинном мозгу, тот, который словно треск разбитых тесаком костей. Удар кастетом по челюсти. Цветные пятна, плывущие перед зажмуренными глазами. — Ты такая блядь... сопротивляешься, рычишь и брыкаешься, словно не хочешь, и всё равно каждый месяц лезешь в мой дом, чтобы я тебя нанюхал... — почти задыхаясь, усмехается Харрис. Плетью бьёт по судорожно вздымающейся груди несколько раз со всей силы, чтобы Ло жалко всхлипнул. — Нравится? Блядина. А может мне в этот раз тебе что-нибудь сломать? Хочешь, буду рвать тебе сухожилия? Лезть пальцами под кожу, пока ты хнычешь мне на ушко. Юноша с каждым толчком болезненно хныкает и задыхается, хватается трясущимися руками за простыни и дёргается. Джон сильнее его звона в ушах. Джон пробрался ему в мозг и пляшет там, как хочет. По комнате разносится надрывный крик. Зубы Харриса смыкаются на шее, заставляя волокна мышц скрипеть и рассыпаться. Язык размашисто собирает привкус железа, впитывает в себя. — Хочешь, отгрызу? Только хныкни — и я что угодно сделаю... — нарочито сладко шепчет молодой человек, пока под ним беспорядочно изгибаются и ревут навзрыд. Лололошка еле-еле мотает головой, мычит, но это Дейви особо не волнует. Он с лаской зачёсывает его влажную от пота чёлку, сжимает у корней и задирает голову. Вгрызается снова, и его слабыми руками пытаются отпихнуть. Вместо укуса остаётся засос, плотный такой, наверняка надолго останется кровоподтёком, который Джон при приветствии будет мелко расцеловывать. Жар в теле смешивается с болью: острой, рваной. Становится настоящим блаженством, переполняющим эфиром, который он не сможет вдохнуть и останется где-то на седьмом небе. Мир смешивается в одно большое пятно, в ошмётки мяса и всплески крови, разбавленной слезами. Среди этого всего чётким останется только ласковое лицо Джона, который любящей рукой будет рвать ему сухожилия и слизывать всё, что стекает по дрожащему телу.