Между Розье и Малфой

Голова трещала, как будто в ней парад духовых оркестров, и каждый из них тренировался с усилителем. Гермиона застонала, не открывая глаз. Её язык казался сухим, как пергамент, а желудок желудок был в переговорах с мозгом не то чтобы срочно вывернуться наизнанку, но если ещё одна капля алкоголя попадёт в организм дружбы больше не будет. Она медленно, осторожно приоткрыла один глаз. Свет, пробивающийся сквозь шторы, оказался слишком ярким. Она зажмурилась, вжавшись лицом в подушку, и только тогда поняла, что это не её подушка. Постель пахла стиранным хлопком, мужским шампунем и шоколадными сигаретами. Комната была незнакомая, но в то же время до боли родная. Дом Джоша. Гермиона осторожно села, зажимая пальцами висок, и сморщилась. Голова гудела. Она выглянула из спальни всё тихо. Видимо, Джош ещё не встал. Повезло же некоторым... С трудом дойдя до двери, она открыла её, сунулась босыми ногами в коридор и сразу направилась к комнате Джоша. — Джоооош, — простонала она, толкнув дверь. Он лежал на животе, лицом в подушку, волосы растрёпаны, одеяло сбито на пол. На её голос он только буркнул что-то нечленораздельное и плотнее натянул на себя подушку. — Вставай, зомби. У меня башка сейчас отвалится. — Она подошла ближе и легонько пнула его ногой. — Убей меня, пожалуйста… — пробормотал Джош. — Только тихо… Гермиона закатила глаза и, подняв палочку с комода, твёрдо сказала: — Тинки! С характерным треском рядом с ней возник маленький домовой эльф в аккуратной белой тунике с вышитым гербом Малфоев. — Мисс Гермиона звала Тинки, — почтительно поклонился он. Джош с воплем подскочил на кровати, сверкая белками и уставившись на существо в ступоре. — ЧТО ЭТО, БЛЯДЬ?! — выдал он, хватаясь за край простыни. — Успокойся, это Тинки, он домовой эльф. Слуга Малфоев, — устало объяснила Гермиона, держась за висок. — Принеси, пожалуйста, два анти-похмельных зелья и лёгкий завтрак. Без яиц, Тинки, мы оба можем сдохнуть от запаха. — Да, мисс! — эльф щёлкнул пальцами и исчез. Джош, всё ещё ошарашенный, смотрел на Гермиону: — Ты… Ты вызвала… какое-то существо? Магическое?! И это… зелье? Гермиона села на край кровати, разминая шею. — Да. И сейчас ты это зелье выпьешь, иначе будешь ныть до вечера. — Подожди, подожди! Я же маггл, мне это безопасно? — Джош. Выпей. И молчи, — отрезала она с ледяной усталостью в голосе. С треском Тинки вернулся, держа на серебряном подносе два дымящихся флакончика и тарелку с тостами, сыром, клубникой и чашками крепкого кофе. Гермиона тут же взяла один флакон и осушила его. Через пару секунд облегчение прокатилось по телу — голова прояснилась, шум ушёл, в ушах больше не звенело. Она с наслаждением откинулась на спинку кровати. — Ну, твоё здоровье, — буркнул Джош и, скривившись, проглотил зелье. Прошло пару мгновений, и он выдохнул: — Ох… Боже… Вот это кайф… Как будто мне только что череп отполировали изнутри. Он растрёпано оглядел Гермиону и кивнул с уважением: — Ладно. Магия. Признаю. Убедила. Конечно! Вот продолжение сцены: После того как остатки тумана в голове рассеялись и Джош, всё ещё восхищённый действием зелья, занялся поглощением кофе, Гермиона поднялась с кровати и зевнула. — Пойду переоденусь, а то выгляжу, как будто меня выкинули с рок-концерта через задний выход, — пробормотала она. В комнате она скинула вчерашнюю одежду и с облегчением потянулась. После короткой заминки вытащила из своей сумки чистые шорты цвета хаки и простую хлопковую рубашку в тонкую полоску. Волосы собрала в небрежный хвост, а лицо освежила несколькими каплями воды. Сегодня ей хотелось быть собой — обычной Гермионой, без масок и уж тем более без ледяной окклюменции. Вернувшись на кухню, она застала Джоша всё с тем же видом короля завтрашнего похмелья — с кофе в одной руке, вилкой в другой, и легкой улыбкой. — О, моя одежда тебя соблазнила? — хмыкнул он, пододвигая ей тарелку с клубникой и сыром. — Только в качестве одеяла, — фыркнула Гермиона и села напротив. — Спасибо за завтрак. И зелье помогло? — Ты ещё спрашиваешь? Я снова вернулся к жизни, и почти даже не хочу тебя убить за то, что разбудила, — усмехнулся он. Они за завтраком обменялись парой ленивых, почти домашних шуток, и комната наполнилась уютным ощущением теплоты, как будто за окном не мир, где она вынуждена быть идеальной невесткой и хранительницей древних фамилий, а просто жизнь, в которой есть утро, кофе, Джош и беззаботный смех. --- Утро в поместье Малфоев выдалось непривычно тихим. Скатерть безупречно выглажена, фарфор звенит мягко, как всегда. Нарцисса налила себе кофе, а Люциус уже неспешно резал омлет ножом с такой педантичностью, будто казнил его. Но на одном из стульев пустовало место. И это начинало раздражать. — А мисс Грейнджер, то есть… Розье, — начал Люциус, надменно откашлявшись, — не удостоит нас своим появлением за завтраком? Драко, уткнувшийся в чашку с чаем, едва не закатил глаза. Он опустил чашку и без особого энтузиазма ответил: — Она ещё не вернулась. — Что значит — не вернулась? — с нескрываемым раздражением отозвался Люциус. — Время приближается к девяти. Это что, теперь норма — шататься по ночам? — Если быть точным, — холодно вставил Драко, — она ушла днём. И, судя по всему, ночевала не здесь. — Что за безобразие! — Она молода, Люциус, — вмешалась Нарцисса, не поднимая взгляда от чашки. — И формально — ещё не твоя невестка, не твоя собственность. Она имеет право на личное время. — Личное время не означает ночёвки вне дома в таком положении. Что скажет пресса, если узнает? — Пресса узнает, что вы — чересчур тревожный отец, а не редактор Ежедневного пророка, — резко ответила Нарцисса, всё-таки посмотрев на мужа поверх чашки. — Перестань выставлять себя параноиком. — Это не паранойя. Это — уважение к дому. Она будущая Малфой, не забывай. Драко фыркнул, откинувшись на спинку стула: — Забавно слышать про уважение от человека, который когда-то лично пытался убить половину Хогвартса. Нарцисса тихо хмыкнула в чашку. Люциус смерил сына взглядом, полный уязвлённого достоинства. — Я хотя бы соблюдал приличия. — Ага. Особенно когда носил метку и стоял по левую руку от Волдеморта, — Драко бросил взгляд в сторону двери. — Расслабься, отец. Она вернётся. Её совесть, возможно, и чиста, а вот нервы мои — уже нет. — Всё-таки ты волнуешься, — с мягкой ухмылкой заметила Нарцисса. — Иначе не ворчал бы, как раздражённый павлин. — Я просто не люблю, когда меня держат в неведении, — бросил Драко, поднимаясь из-за стола. — Если она не появится до обеда — я её найду. Люциус тихо выдохнул: — Надеюсь, ты найдёшь не скандал, а объяснение. — Смотря кто начнёт первый, — буркнул Драко и вышел из столовой, оставив родителей наедине с недоеденным завтраком и растущим напряжением. --- Гермиона вернулась в поместье Малфоев ближе к вечеру. На ней снова было короткое платье, а поверх — всё та же мужская рубашка. Но выражение лица изменилось: глаза сияли, губы были тронуты полуулыбкой, в плечах — лёгкость. И, главное — никакой окклюменции. Словно вся ледяная броня, державшая её в напряжении последние дни, растаяла. Она прошла через главный зал, бросив лёгкое: — Добрый вечер. Нарцисса и Люциус всё ещё сидели за столом. Драко — тоже. Нарцисса заметила её блеск в глазах. Не из-за окклюменции а из-за радости, также она заметила что сейчас Гермиона не использует окклюменцию. — А чья это рубашка? — тут же поинтересовался Люциус, хмурясь. — А что? — спокойно отозвалась Гермиона, не останавливаясь. — Ты снова шлялась где-то в маггловском мире? — злобно буркнул Драко. — Я не обязана отчитываться, — отрезала она. — Пока ещё нет. Она развернулась, направляясь к лестнице. Нарцисса перевела холодный взгляд на сына, приподняв тонкую бровь. — Ты не перегибаешь палку? — её голос был тихим, но в нём сквозил стальной клинок. Люциус на это лишь коротко хмыкнул, не вмешиваясь. Он знал: Нарцисса — не та, с кем стоит спорить в таких тонах. Гермиона исчезла на втором этаже. Драко вскочил. Пробормотал «извините» и пошёл за ней. Не постучав, распахнул дверь в её комнату с грохотом. — Где ты, блять, была?! Внизу зазвенела ложка, упавшая на фарфор. Нарцисса медленно подняла бровь, сжав подлокотник кресла. Люциус же выпустил неуместный смешок. На что Нарцисса так на него посмотрела, что ему стало как никогда стыдно. — Ты серьёзно сейчас? — тихо бросила она Люциусу. — Дорогая… — Не смей «дорогая» сейчас. — Я просто наблюдаю. — А я сейчас встану, — произнесла она уже стоя. Но Люциус аккуратно дотронулся до её руки. — Подожди. Если она взорвётся — он сам почувствует. Наверху же уже всё кипело. — В маггловском Лондоне! — рявкнул Драко. — Тебе мало, что весь замок гудит о тебе?! — Я не убегала! — воскликнула Гермиона. — Я дышала, Малфой! Впервые за чёртову неделю! И да — с другом. Названым братом, если тебе интересно! — Мужская рубашка — это так теперь называется? — Не твоё дело. — Всё ещё тянешься туда, да? К грязи, из которой тебя вытащили? Гермиона молчала. Грудь вздымалась от злости. — Я смотрю, даже кровь изменить не может то, что ты из себя представляешь, — продолжил он уже почти шёпотом, с ядовитой ухмылкой. — Всё та же. Всё ещё грязнокровка. Внизу. — О Мерлин… — прошептала Нарцисса, как будто кто-то ударил её в грудь. Ложка Люциуса дрогнула. Он взглянул на жену. Та сжала губы, её лицо было мраморным. Наверху. Вся жизнь Гермионы в одно мгновение сжалась в одну точку. Она даже не осознала, как её пальцы коснулись шрама на левой руке. Того самого. Глубокого, кривого, выжженного рукой Беллатрисы. "Mudblood". Драко понял. Увидел. Осознал что он сейчас ляпнул. Словно время остановилось. Он шагнул к ней. — Гермиона… я… — Вон. — Я… — он попытался дотронуться до её руки. — ВОН, МАЛФОЙ. — Голос был ледяной, как обвал глыбы с ледника. Не крик — приговор. Он отшатнулся. Повернулся, как загнанный зверь, вылетел из комнаты, захлопнув за собой дверь. Спустившись вниз, он встретил глаза матери. Нарцисса смотрела так, как не смотрела никогда. — Ты… — она медленно выдохнула. — Доволен? Это твой способ проявлять чувства? Я не так тебя воспитывала. — Мам… — Даже Люциус, — она кивнула в сторону мужа, — и тот никогда… никогда не осмелился бы назвать меня так. Даже в мыслях. Люциус сглотнул и неуверенно заметил: — Ну, вы оба горячие головы, юные… — Заткнись, Люциус, — отрезала Нарцисса. — На этот раз не защищай его. Драко ничего не сказал. Он прошёл мимо, налил себе полный бокал огневиски, выпил одним глотком, закашлялся… и ушёл в свою комнату. Стена за его спиной казалась слишком тихой. Как будто всё, что было, — начало крушиться. --- --- От лица Нарциссы Малфой: Гермиона вдруг медленно поднялась с пола. И не глядя на Нарциссу, повернулась к окну. Секунды тишины. А потом — она заговорила. Тихо. Почти шёпотом. Так, что первое время слова едва доносились. — Я всегда старалась. Всегда. Я зубрила ночами напролёт, учила всё, что могла найти — даже за пределами школьной программы. Я хотела… я должна была знать. Всё. Хотела понимать, как здесь устроен мир. Чтобы… чтобы меня приняли. Плечи её дрожали. Голос всё ещё был тихим, но теперь хриплым, надломленным. — Я… я хотела быть как они. Чтобы меня не презирали. Чтобы не смотрели как на… что-то чужое. Я изучила всё о магии. О чистокровных. О традициях. О вашей грёбаной политике, — голос на секунду дрогнул, но не стал злее, только более обречённым, — и всё равно… всё равно я осталась грязнокровкой. В ваших глазах. Слова стали быстрее, прерывистее. Как будто они рвались наружу сами, не дожидаясь воли. — На втором курсе… он. Драко. Он назвал меня так при всех. С презрением. Он… он смеялся. И весь слизерин смеялся вместе с ним. Каждый раз, когда я шла по коридору — они шипели, кидали заклинания, подставляли ноги. Потому что я «грязнокровка», потому что он дал разрешение. И тут Нарцисса увидела — первую слезу, скатившуюся по щеке Гермионы. Она даже не вытерла её. Только стояла, с прямой спиной, будто приговорённая. — Я… старалась. Даже когда мне казалось, что мир ненавидит меня, я старалась. Я стала самой умной, самой старательной. Я спасла его жизнь, его семью. И всё равно… — она повернулась к Нарциссе. Глаза были мокрые. Красные. Открытые. — Он смотрит на меня, как тогда. Как будто всё, что было — неважно. Как будто я… всё та же грязнокровка. Этого было достаточно. Нарцисса поднялась и подошла к ней. Ни слова. Просто обняла. Сначала мягко, осторожно, как будто боялась спугнуть или ранить ещё сильнее. Но Гермиона, как только почувствовала прикосновение, вцепилась в неё обеими руками — с такой силой, с такой детской отчаянностью, что у Нарциссы защемило в груди. — Мне так… не хватало… — прерывисто, всхлипывая, выдохнула Гермиона. — Я не… я даже не знала, как сильно… Я ведь стёрла память… родителям… — и тут голос оборвался в рыдание. Нарцисса гладила её по голове, по спине. Молча. Она чувствовала, как с каждым рыданием Гермиона сжимается сильнее, как будто хочет вжаться в неё, укрыться от всего. Как ребёнок. Которого обидели. И который пришёл пожаловаться маме. И это разрывалось в груди хуже, чем всё остальное. — Всё хорошо, милая, — шептала Нарцисса, — ты больше не одна. Я рядом. Она понимала: прощение не отменяет боли. Но она может быть рядом. Может дать тепло. Объятие. Без условий. Без требований. Только мать, которая ошибалась. Но теперь увидела. И клянётся, что сделает всё, чтобы больше её сын не ломал чужих жизней. Особенно — эту. Они не говорили. Ни слова больше не было нужно. Ночь опустилась мягко, плотно, как шерстяной плед. В каминной комнате было тепло, потрескивали угли, а между ними, у мягкого дивана, две фигуры — слились в силуэт, почти один. Гермиона сидела, полу лежа, вжавшись в бок Нарциссы, будто боясь даже малейшего движения. Плечи её дрожали от ещё не до конца утихших всхлипов, а пальцы цепко сжимали шёлковый подол платья Нарциссы, как ребёнок — подол матери. Нарцисса обвила её рукой, укрывая, и всё это время медленно гладила по голове — сквозь густые, мягкие волосы. Спокойными, убаюкивающими движениями. Она чуть наклонилась, прислонив подбородок к темени Гермионы, и прошептала почти неслышно: — Всё позади, девочка. Всё позади. И впервые с тех пор, как Драко был совсем маленьким, она вновь вспомнила, каково — держать на груди чужую боль. Не свою. Не семейную. А боль человека, которого раньше бы она даже не приняла в дом. Теперь — держала, как собственную. Гермиона медленно стихала. Слёзы прекратились, дыхание стало ровнее. Только редкие всхлипы ещё раздавались в полумраке. Прошло почти полтора часа, прежде чем Нарцисса почувствовала — девушка уснула. Тихо. Почти незаметно. Ресницы дрогнули, а хватка ослабла. Пальцы всё ещё сжимали край ткани, но уже без прежнего отчаяния. Нарцисса замерла. А потом — аккуратно, с безмолвной нежностью, как мать укладывает ребёнка, осторожно приподняла голову Гермионы и подложила под неё подушку, накрыла пледом, поправила сползшее с плеча одеяло. На лице Гермионы всё ещё были следы слёз, но оно теперь выглядело спокойным. Как будто, на какое-то мгновение, она была по-настоящему в безопасности. Нарцисса встала. Медленно, бесшумно. Не сводя с Гермионы глаз. Сделала шаг. Второй. И в этот момент — внутри неё сжалось что-то твердое, решительное. Она знала, что должна сделать. И потому, расправив плечи, она вышла из комнаты, закрыв за собой дверь и направилась в комнату сына. Драко. Того самого, кто всё это начал. Слишком много боли. Слишком много разрушенного. И пришло время платить по счетам. --- Нарцисса ворвалась в комнату сына. Без стука. Без предупреждения. Без её фирменной аристократической мягкости, без присущей ей хладнокровной выдержки. Только ледяное, иссушающее выражение лица и застывшая во взгляде ярость, какую Малфой-младший не видел со времён войны. Драко лежал, развалившись в кресле. На коленях — почти пустая бутылка огневиски, в пальцах — стакан с янтарным ядом. Он даже не сразу поднял взгляд, только мотнул головой и, глядя в огонь, лениво буркнул: — Мама… Что случилось?.. Она молчала. В упор смотрела на него. На своего сына. И в этом взгляде было столько боли, что он, казалось, шёл по коже режущим ледяным скальпелем. Она видела не мужчину. Она снова видела мальчика. Того, что прятался в её объятиях от страшных снов. Того, что целовал её в щёку перед уроками и крепко держался за руку, когда всё было не по нему. Но этот мальчик, этот нежный, острый, вечно ранимый мальчик… где он теперь? Где тот Драко, которого она растила, холила, берегла, защищала, чтобы он не стал чудовищем? А потом — перед мысленным взором Нарциссы встала Гермиона. Маленькая девочка с растрёпанными кудрями, полными страха глазами, но с книгой в руках, цеплявшаяся за знания, как за спасение. Гермиона, которая пришла в магический мир — волнующаяся, наивная, ждущая волшебства и доброты. А вместо этого... получила его сына. Его насмешки. Его «грязнокровка». Его хлёсткие слова. Его стаи слизеринцев, которые на перегонки старались унизить её. С благословения Малфоя. И сегодня он сделал это снова. Ударил туда, где болело больше всего. В шрам, который остался от Беллатрисы. В самое нутро. Нарцисса вдохнула. — Сын. Он вздрогнул. Сын. Она не называла его так никогда. Для неё он был «солнышко», «драгоценный», «мой свет». Она называла его «Драко» с такой любовью, будто в этом имени был весь смысл её жизни. А сейчас — Сын. — Мама?.. — он приподнялся, протирая глаза. Голос осип от алкоголя. — Мам, что случилось?.. Он посмотрел на неё. И увидел то, чего не ждал. Боль. Такая, какая бывает, когда ломается что-то внутри. Она не кричала сразу. Не металась. Просто стояла, глядя. И это было страшнее, чем если бы она сорвалась с места и закричала. — Как ты мог? — тихо сказала Нарцисса. — Что?.. — Как ты только посмел снова сказать ей это? Голос был хриплый, срывающийся, но отчётливый. — После всего, что ей пришлось пережить. После Беллатрисы. После того шрама. После того, как она защищала вас всех ценой своей жизни — ты снова ткнул её лицом в прошлое. В её слабость. В её боль. — Мама, я… — ТАК КАК ТЫ ПОСМЕЛ?! — закричала она. Он замер. — Я никогда не растила чудовище! — закричала Нарцисса, и в голосе было столько злобы к самой себе, что её лицо исказилось. — Мой Драко не был таким! Он мог быть глупым, упрямым, заносчивым, но не был жестоким! Не был подлым! Она плакала. Но ни на секунду не опустила взгляд. — Ты должен был извиняться. Бежать к ней, становиться на колени, а не сидеть и напиваться, как трус! — Мам… — Ты разбил её. Ты растоптал всё, что она в себе собирала по кускам. Ты даже не представляешь, сколько боли в ней было. И сколько сил нужно, чтобы не сломаться. А ты… снова ударил. Нарцисса замолчала. Она не могла больше. Внутри неё бушевал ураган — боль за сына, боль за девочку, что уже была ей как дочь. За дочку, которая должна была быть. Она не знала, когда это произошло — когда Гермиона стала ей родной. Может, в тот вечер, когда впервые пришла в манор. Может, в ту ночь, когда уснула у неё на груди. Может, когда впервые улыбнулась ей по-настоящему. Теперь это была её девочка. И она клянётся… она будет ей матерью. Будет рядом. Поддержкой. Защитой. Всё, что Гермиона потеряла в Лите — она постарается дать ей. — Я больше не знаю, кто ты… — выдохнула Нарцисса. — И мне… страшно это говорить. Она подошла к двери, открыла её, но, прежде чем уйти, произнесла: — Я беру Гермиону под свою защиту. Драко замер. — С этого дня — она моя ответственность. Моя девочка. И если ты посмеешь хоть раз ещё сделать ей больно… — Нарцисса обернулась, — я не стану тебя защищать. И с этим — вышла, мягко прикрыв з а собой дверь. Комната опустела. Остался только Драко. С рвущей грудь злостью, страхом и ощущением того, что он снова всё сломал. Он встал. Огневиски — в стакан. Полный. До края. И, взглянув на бутылку с ненавистью, со всей силы запустил стакан в стену. Громкий, сочный звук стекла, разлетевшегося на сотни кусочков. — Сука... — только и прошипел он, опускаясь на колени в полном одиночестве.