Песок и Зола

      Сырость въелась в кости. Капли воды, словно слезы камня, отсчитывали вечность в темноте. Мерлин прижался спиной к ледяной стене подземелья Камелота, пытаясь унять дрожь. Повязка на глазах не спасала от тьмы – она была повсюду, внутри и снаружи. Руки, закованные в холодное железо с рунами подавления магии, тянули плечи вниз, к полу, усыпанному соломой, пахнущей гнилью и отчаянием.       «Инструмент… Ты всего лишь инструмент для великой судьбы…» — шептало что-то внутри, голосом Дракона, голосом его матери, голосом его собственной глупости. Но какая судьба могла быть здесь, в каменном чреве, где время потеряло смысл?       Скрип тяжёлой двери заставил его вздрогнуть. Шаги. Тяжёлые, размеренные. Знакомые. Горак. Тюремщик, правая рука Артура в «очищении» королевства. Его дыхание, хриплое и влажное, приблизилось.       — Колдун, — голос Горака был низким, как скрежет камня о камень. Повязку сорвали резким движением. Слепящий свет факела в руке тюремщика вонзился в воспалённые глаза Мерлина. Он зажмурился, сдерживая стон.       — Спишь? Мечтаешь? — Горак пнул его сапогом в бок. Боль, острая и глубокая, пронзила рёбра. Мерлин скривился, сглотнув ком в горле. — Здесь не место снам. Здесь место для правды. Твоей правды, гадина.       — Я… ничего не знаю… — прошептал Мерлин, голос сорвался, хриплый от неиспользования и страха. Он говорил правду – правду, которую никто не хотел слышать. Правду о том, что он хотел только помогать. Правду о том, что его сила была частью его, как дыхание.       — Врешь! — Резкий удар тыльной стороной ладони по лицу. Губа лопнула, солёный привкус крови заполнил рот. — Все вы лжёте. Магия – это ложь. Искажение природы. Ты – ошибка, которую нужно стереть. — Горак наклонился, его лицо, изуродованное шрамом через глаз, было близко. Запах пота, крови и жестокости окутал Мерлина. — Принц Артур желает знать источники твоей силы. Кто научил? Кто послал?       — Никто… — Мерлин вытер кровь с подбородка рукавом рваной рубахи. — Она просто… есть. Я родился… таким.       — Родился уродом! — Горак выпрямился и плюнул. — Принц считает, что ты слишком крепок для обычного колдуньёнка. Говорит, в тебе есть что-то… древнее. Зловещее. — Он усмехнулся. — Может, он прав. Может, тебя нужно не просто сжечь на площади, а разобрать по камушкам? Узнать, как работает твоя мерзость?       Страх, холодный и липкий, сжал горло Мерлина. Не смерть его пугала – пугала мысль о пытках, о том, что его силу попытаются вырвать, изучить, осквернить. Пугала мысль о том, что Артур… его Артур… отдал такой приказ. Его Артур, который когда-то в другой жизни, в другом мире, мог бы стать его другом, его королем…

***

      Дверь снова скрипнула. Шаги на этот раз были другими – чёткими, металлическими, полными власти. Мерлин поднял голову, сердце бешено заколотилось, предчувствуя и надеясь одновременно.       В проёме, залитый светом факелов стражников, стоял он. Артур Пендрагон. В полных латах, плащ чистого кроваво-красного цвета ниспадал с его плеч. Лицо, когда-то открытое, возможно, даже глуповато-доброе, теперь было высечено из мрамора – холодное, жёсткое, с глазами, в которых горел только фанатичный огонь веры в идеалы отца. В них не было и тени сомнения, жалости… или памяти.       — Ваше Высочество, — Горак отступил в тень, склонив голову в преувеличенном почтении.       Артур шагнул в камеру. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по Мерлину, как по дохлой крысе. Ни тени узнавания. Только глубокая, неприкрытая ненависть.       — Это он? — Голос Артура был звонким, как удар меча о щит, и таким же безжалостным. — Тот самый, что сжёг амбары на восточной заставе? Что наслал мор на скот у старика Годвина?       — Он, принц, — прошипел Горак. — Силён. Молчит, как камень. Но мы его разговорим.       Артур подошёл ближе. Мерлин невольно отпрянул назад, ударившись головой о стену. Боль пронзила виски, но он не сводил глаз с лица Артура. Искал. Хоть искру. Хоть намёк на того мальчишку, которого он когда-то… любил. Не в романтическом смысле – нет. Но той всепоглощающей, преданной любовью слуги к господину, друга к другу, частицы к своему предназначению.       — Посмотри на меня, чудище, — приказал Артур. Его голос не дрогнул. — Ты видишь перед собой будущего короля Камелота. Того, кто очистит эту землю от скверны твоего рода. От вашей лжи, вашего разложения. — Он наклонился, и Мерлин увидел в его глазах нечеловеческую убеждённость. — Твоя сила – болезнь. И я выжгу её калёным железом.       — Артур… — имя сорвалось с губ Мерлина шепотом, мольбой, последней надеждой. — Пожалуйста… ты же… ты должен помнить…       Принц замер. На долю секунды в его глазах мелькнуло что-то – недоумение? Раздражение?       — Помнить? Что я должен помнить, колдун? Твои грязные трюки? Твои попытки совратить чистоту этого королевства? — Он выпрямился, лицо снова стало непроницаемой маской. — Я помню только долг. Долг перед отцом, перед Камелотом. И твоя участь – быть примером для всех, кто посмеет прикоснуться к запретному.       Артур повернулся, чтобы уйти. Его плащ мелькнул, как знамя войны.       — Я СПАСАЛ ТЕБЯ! — крик вырвался из самого нутра Мерлина, хриплый, полный невыносимой боли и обиды, копившейся годами в этом проклятом АДУ. — Сотни раз! От отравленных клинков, от заговоров, от чудовищ! Я ломал себя ради тебя! Я жил во тьме ради твоего света! А ты… ты даже не видишь меня!       Артур остановился у двери. Повернул голову, лишь наполовину. Профиль был жёсток и прекрасен, как лезвие.       — Ложь, — произнёс он тихо, но так, что слово прозвучало громче крика. — Типичная ложь магии. Она извращает, обольщает, рисует мираж там, где пустота. Ты – никто. Тень. И скоро даже тени от тебя не останется.       «Ложь» – повисло в камере тяжелее цепей, тяжелее ударов Горака. Оно не просто отвергло крик Мерлина; оно стерло его. Стерло годы страха, попыток помочь, бессонных ночей, проведенных в тревоге за жизнь принца. Стерло его самого. В глазах единственного человека, ради которого стоило жить в этом проклятом мире, он был… ничем. Лживой тенью. Ошибкой, подлежащей уничтожению.       Боль от сломанного ребра, от разбитой губы померкла перед этой новой, всепоглощающей агонией души. Мерлин не плакал больше. Он замер. Его сознание, измученное болью, голодом (когда он ел последний раз? Вчера? Неделю назад?), холодом и теперь – этим окончательным предательством судьбы, – начало отступать. Оно ускользало вглубь, в темный колодец, где не было ни Артура, ни Камелота, ни боли. Только пустота.       Но Горак не давал ему этой милости. Тюремщик вернулся вскоре после ухода принца. Его грубое лицо светилось злобным удовлетворением.       — Слышал, гаденыш? — прошипел он, снова подойдя вплотную. — Сам принц назвал тебя лжецом. Значит, все твои жалкие попытки что-то сказать – пустое сотрясание воздуха. — Он схватил Мерлина за волосы, грубо дернув голову вверх. Мерлин не сопротивлялся. Его глаза были мутными, устремленными куда-то внутрь или в никуда. — Значит, можно перестать церемониться. Принц хочет знать истоки твоей силы? Мы их найдем. Прямо здесь. Прямо сейчас.

***

      Его потащили. Ноги, ослабевшие от долгого сидения и побоев, волочились по сырому камню коридоров. Он не видел, куда его ведут. Не чувствовал ударов стражников, подгонявших его прикладами алебард. Единственное, что пробивалось сквозь защитный туман апатии – всепроникающий холод и запах страха, въевшийся в стены этого места.       Новая комната. Больше, чем камера. Холоднее. Посредине – деревянная плаха с ремнями. Стены увешаны инструментами, чье назначение Мерлин понимал с ужасающей ясностью: щипцы, крючья, железные прутья, раскаляемые в жаровне. Горак толкнул его к плахе.       — Привяжи его. Покрепче, — бросил он стражникам.       Руки, ноги, грудь. Грубые ремни впивались в кожу, лишая последних остатков свободы движения. Холод дерева леденил спину сквозь тонкую рубаху. Мерлин лежал, уставившись в закопченный потолок. «Песчинка…» – пронеслось в сознании. «Песчинка перед солнцем…»       — Начнем с малого, — голос Горака звучал слишком близко. Мерлин почувствовал горячее дыхание на своем лице. — Говорили, ты огнем владеешь? Показывал фокусы? — В поле зрения Мерлина появился раскаленный докрасна железный прут. Жар от него обжигал кожу лица. — Давай посмотрим, как твоя дьявольская сила защитит тебя от ее же детища.       Горак медленно, намеренно, приблизил прут к обнаженному предплечью Мерлина. Шипение. Запах паленой кожи. И боль. Острая, невыносимая, разрывающая нервы на части. Мерлин завыл. Низко, по-звериному. Это был звук чистой, животной агонии. Его тело дернулось, натягивая ремни до хруста в суставах.       — Кто тебя научил?! — рявкнул Горак, убирая прут. На руке Мерлина дымился черный, обугленный след. — Говори! Или следующий будет на лицо! Колдуны тоже любят свои рожи, да?       Слезы хлынули из глаз Мерлина, смешиваясь с потом и грязью на лице. Он пытался дышать, но каждый вдох рвал сломанные ребра. Магия, закованная рунами, бушевала где-то глубоко внутри, бессильная, отзываясь лишь тупой, давящей болью в висках.       — Га… Гаюс… — прохрипел он, не думая, просто пытаясь остановить следующий ужас. — Старый… лекарь… Он… он знал… Но он не учил! Он просто… помогал… понимать… — Это была правда. Жалкая, бесполезная правда.       — Гаюс? — Горак усмехнулся. — Этот дряхлый старик? Давно гниет в яме за сочувствие твоей братии. Кто следующий? Может, сама Моргана? Или волшебный дракон из сказок?       Гаюс… мертв. Мысль пронзила Мерлина острее раскаленного железа. Еще один свет погас. Еще один человек, который мог бы… должен был бы… понять. Последняя связь с чем-то человечным, добрым в этом аду.       — Нет… — простонал Мерлин. Больше не было сил. Не было слов. Не было надежды. — Больше… никого…       — Врешь! — Горак снова поднес прут. На этот раз к груди, к месту возле сердца. — Ты все врешь! Твоя сила – от дьявола! Признайся!       Мерлин закрыл глаза. Он ждал боли. Ждал, как избавления. Пусть горит. Пусть все горит. Пусть эта боль сожжет и его самого, и его проклятую силу, и его бессмысленную любовь к солнцу, которое его убивает.       Но удара не последовало. Вместо этого Горак зарычал от ярости и швырнул прут обратно в жаровню.       — Бесполезно! — крикнул он стражникам. — Выжми из него всю воду! Не давай спать! Пусть гниет здесь, пока не заговорит по-настоящему! А если умрет… — Он плюнул почти в лицо Мерлину. — …так и запишем: «не выдержал правосудия Камелота». Принц одобрит.

***

      Его отвязали и бросили обратно в его первоначальную камеру, как мешок с костями. Он не чувствовал ударов о камень. Не чувствовал холода. Он чувствовал только обугленную плоть на руке и груди и бесконечную, гулкую пустоту внутри, где раньше жила надежда, преданность, сама его суть.       Он не спал. Глаза, широко открытые, смотрели в темноту, но видели не ее. Он видел лицо Артура – не жестокого принца из этой реальности, а того, другого. Упрямого, глупого, но его. Видел его улыбку в таверне после победы над рыцарем-призраком. Видел его растерянность, когда Мерлин вытащил его из какой-то очередной дурацкой переделки. «Ты идиот, Мерлин». «А ты, сир, идиот с мечом». Фантомные слова, фантомные чувства. Они обжигали теперь сильнее железа Горака. Это было воспоминание о солнце, которое не сжигало, а согревало. Солнце, которого не существовало.       Где-то за стенами сменилась стража. Где-то пропел петух. Рассвет. Свет первых лучей, слабый и серый, пробился сквозь решетку в потолке камеры. Он упал на лицо Мерлина, лежащего неподвижно в грязной соломе. Он не моргнул. Свет этого мира был ему чужд. Враждебен.       Скрип двери. Не Горак. Обычный стражник. Бросил в угол черствую краюху хлеба и плошку с мутной водой.       — Наслаждайся, колдун, — буркнул стражник. — Последний завтрак. В полдень – костер. По личному приказу Принца Артура. Готовься предстать перед очищающим пламенем. — Он усмехнулся. — Может, твой дьявол придет и спасет тебя?       Дверь захлопнулась. Слова «костер», «полдень», «личный приказ Принца Артура» повисли в воздухе. Они не вызвали страха. Страх требовал энергии, которой не было. Они вызвали лишь… облегчение? Конец. Конец боли. Конец этой пародии на жизнь. Конец любви к тому, кто приговорил его к огню. Мерлин медленно, с нечеловеческим усилием, повернул голову. Его мутные глаза поймали узкую полоску серого рассветного неба в решетке. В этом небе не было солнца. Только тяжелые, пепельные тучи. Пепел… Зола… Это было правильно. Он и был золой. Остатком чего-то, что могло бы гореть ярко, но было растоптано и растеряно в песке жестокости и слепоты.       Он закрыл глаза. Пусть приходит полдень. Пусть приходит огонь. Он давно уже горел изнутри. Огонь снаружи был лишь логичным завершением. Любить солнце, которое тебя сжигает, – вот его истинное проклятие. И смерть не избавит от него. Она лишь поставит точку в предложении, написанном пеплом.