Выстрел в ледовом дворце

Увижу ли я тебя? Я заблудился в чужих краях,

Пытался вернуть все назад, ох, я надеялся, что ты поймешь,

Жди вечность, ведь любовь — это оружие в твоих руках.

***

Море пожирает высь, проглатывает гаркающих чаек с такой силой, что не остается ни одной птицы на небесах. Живот болел от страха, словно он наглотался лезвий, и те при каждом вдохе дрейфовали в желудке. Хотелось их либо выблевать, либо не хотелось ничего. Синяки пролегали под глазами в цвет синих теней от деревьев на снегу, где-то далеко, на его родине. Там кожа на руках трескалась от холода и шла в маленькую багровую сетку из ороговевших клеток, и напоминала сеть хоккейных ворот. В этом проклятом городке все только и можно что сравнить с хоккем, со льдом, с ударом шайб, которые слышатся даже в морганим ресниц, когда ты наедине с собой. Ты можешь уехать далеко, туда, где, гавайские пестрые рубашки впитывают круглые пятна от пота, где липкие от коктейлей стойки жарятся на солнце, как и кожа на телах дам, прикрытых ниточными пёстрыми купальниками, но на твоем лице все равно будет загар от чертовой хоккейной сетки. Беньи привык видеть мир именно через нее, он никогда даже не менял сеть на визор : как-то раз в компании Бубу мог позволить себе шутку, мол, а что, у хоккеистов после восемнадцати вдруг зубы начинают восстанавливаться, как у акул? Бубу хохотал, как не в себя, по привычке колотив все, что было под рукой, отчего Амату даже приходилось прятаться где-нибудь в противоположном углу, чтобы друг случайно не перепутал его с гвоздём. Большинство хоккеистов по натуре были похожи на акул. Или только хоккеисты из Хэда. Или политики, готовые рвать друг друга на куски, как флаги команд своих противников. Или журналисты, разносящие людей в клочья, точно шредер в дорогущих офисах, о котором в Бьорнстаде ещё не знали. Сам Беньи больше походил на ската: он может ударить током столь болезненно, что вся кровь запечется в венах до состояния мертвого желе, но в частности предпочел бы залечь на дно и гнить под песками, как сейчас.

***

Тут все было особенным, в месте, где снег режут синие тени. Сюда ему и пришлось вернуться. Перед этим он несколько часов пролежал на лавочке очередного аэропорта, глядя в застеклённые окна, как самолеты пролетают так низко, словно стремятся раздавить его. Лёжа вверх ногами, он смотрит на грязь из чемоданов, стоптанных кроссовок или ног с загорелыми следами от шлёпанцев. Ох, как он возненавидел их, они так адски режут пальцы. Но лучше ли это, чем опоясывающая пульсирующая боль от коньков, если те затянешь слишком сильно? Мысли текут медленно, как вода через забитый волосами склизкий слив в очередном мотеле. Каково будет вернуться снова в тот город? В Бьорнстаде тебя любят если ты побеждаешь, это он понял давно, люди мирятся со многим, пока ты побеждаешь. А что теперь? Теперь он пустое место. Пустое место. Ничто. Про "ничто" в буддизме говорил мужчина в поло? Девушка со сбритыми бровями? Юноша с татуировкой ирисов на ноге? Не важно, рай это, ничто, Вальхалла ли и дальше по списку. В ничто нет страданий? Не испытывать ничего - это самое жуткое страдание. Ты испытываешь не больше, чем плюха плесени, выращенная на пластиковом контейнере недоеденной дешевой лазаньи из супермаркета. Ты даже вкуса лазаньи не чувствуешь. Если это и есть просветление, то Ович должен ослеплять своим светом, как вспышка при ядерном взрыве. В самолете он видит, как кто-то смотрит хоккей в маленьком прямоугольнике, будто кто-то растерзал телепузика и вытащил оттуда экран, чтобы прилепить его сюда. Еще он видит пергидрольную белую макушку, и его снова возвращает к воспоминаниям, где он видел этот же цвет волос сначала в баре, в свете блёклых софитов для местного рок-концерта, а позже и в чужой спальне. Плоские пластинки ногтей с облезшим черным лаком, что обычно выбивают басы из гитары, выводят узоры у него на груди, из-за чего он и просыпается с немым вопросом в хмуром взгляде. Ему ответили безобидным смешком. — Мне просто было интересно, какого размера твое сердце и пробивается ли оно в груди через кожу при каждом стуке. — Как же это, твою мать, жутко. Кажется, больше Беньи напугали только слова :"Я знаю, как ты быстро сматываешься с утра, помню с прошлого случая. Твои вещи спрятаны, ищи их по всему дому." Закутавшись в простыню, точно какой-то дурацкий греческий бог, ему так и пришлось искать свои джинсы, носки и свитер по всей комнате, пока кто-то хохотал, лежа в кровати. В день, когда в ледовом дворце прогремит выстрел, эта макушка обернется к крохотному телевизору, где-то тоже на другом клочке земли, потому что узнает Беньямина Овича. Мыслей в голове будет много, но, как известно, самая первая и является самой истинной : "Не стоило даже нарочно целиться в сердце, сердце Беньямина Овича было настолько огромное, что не попасть в него было бы сложно." Эта мысль прозвучит в этой голове снова, когда струны басовой гитары задрожат, как и голос Маи, когда оба на сцене вспомнят это самое печальное и самое огромное сердце.

***

Он и забыл, каково это, когда мороз режет губы до сухих складок, ползет в горло и холодит органы при глубоком вдохе. Буря бушует и разносит деревья в прах, когда он подхватывает чей-то брошенный велосипед и едет на нем против ветра, начиная позорно задыхаться от отдышки, еще даже не уехав на приличное расстояние от знака "Бьорнстад". Ночью, когда никто еще не знал о его прибытии, кроме семьи, он оказывается в ледовом дворце. Ему казалось, что его разум уже забыл, как завязывать шнурки или надевать защитную экипировку. Но такого не забыть. Бахнуть лсд - это как выйти на лёд без защиты. Не потому что ты всемогущ, а просто потому что ты полный кретин, который не будет чувствовать, что его лупасят клюшкой по ноге, будто та заменена на протез. Будто тебе выбивают все зубы, а ты беспокоишься только потому что не можешь смеяться нормально, потому что все они сыпятся тебе в глотку. Безумно, весьма безумно. Думая о безумии, Беньи режет лед родного ледового дворца и понимает, что спорт действительно открыт лишь для сумасшедших. Ты либо готов стать калекой на всю жизнь и спокойно принимаешь это как данность, выходя всякий раз на лёд, либо ты остаешься вяло забивать шайбы в детские воротца у себя на заднем дворе, ничего серьёзного. Думать так основательно получалось конечно же в перерывах от моментов, когда вещества грызли его мозг с особой силой. Можно немного подумать, когда ты просыпаешься на очередном вокзале (все вокзалы одинаковые, переночевав на одном, можно считать знакомыми каждую сырую каморку, где толпятся ожидающие и раздраженные). Но теперь, несмотря на кортизол, который сгустил его кровь до мерзкого желе, разум его был холоден. А может, и пуст. Он выводит лезвиями еще один круг на морде медведя. Как давно он не был здесь после того инцидента. Случая. После произошедшего. Беньи хватало духа, чтобы называть вещи своими именами, чтобы прямо думать, что это было изнасилование. Вероятно, ему хватило бы и духа, чтобы размазать голову Кевина по льду за это. И переломить его шею , точно хоккейную клюшку. Или вырвать глотку с корнями, как вырывают ворота прямо со льда, когда вся команда мчится в сторону мудака, который случайно толкнул вратаря. Хотелось, чтобы повсюду разлетелась кровь вместе с ледяной крошкой. Но если бы только это было правдой. На самом же деле Беньи понимал, что он такой же трус, как и остальные, и все эти жестокости, приходящие на ум, были направлены только к самому себе из-за этого проклятого чувства. Из-за понимания, что даже так отказ от Кевина ощущался, как добровольный отказ от любой части своего тела, от огромного куска самого себя, пусть даже если он и сгнил окончательно. Мозг пытается вспомнить счастливые моменты, но всё в памяти ощущается как заброшенный супермаркет, где всё разлагается, вспухает и по стеклам изнутри уже начинают ползать мухи. Иногда, напоминая последних, по стеклянному взгляду ползают какие-нибудь редкие и отвратительные мысли. Отвращение скользит по всей крови и по собственному кислороду, его даже можно выдохнуть из себя с уставшим хрипом или свистом, если вытащить дешевый протез зуба-четверки, который когда-то выбили то ли при драке, то ли при игре, либо же при драке во время игры. Беньи постоянно думает: А если бы все было иначе? Если бы той ночи никогда не случилось? Вот они в трёхэтажном коттедже Эрдалей, вот мерзкий привкус дешёвого пива на языке, смешанный с химозным пуншем. Блёстки на щеках и веках девчонок напоминают куски фольги, блестящей от пота. Кто-то из пацанов называет их шлюхами, но Кевину и Беньи плевать. Когда они вдвоем, разговоры на фоне приглушаются до ничтожного белого шума, до них Кевин спускается в случаях, когда хочет подпитать свою самооценку в виде чрезвычайно прожорливого или скорее ненасытного монстра. Но им не стоит слишком подхальмничать, от этого тянет блевать. Что если бы они в итоге ушли той ночью из коттеджа, пошли бы на старый заснеженный остров и там выдыхали морозные искры на льду вместе с грязноватым сигаретным дымом? Даже может показаться, что воздух в эти минуты будет чуть мягче, что этот вечер действительно особенный, но иной, совсем не такой, каким он был в реальности. —Мечтаю поскорее уехать из этой дыры. Беньи смотрит на Кевина через пустую бутылку пива. Зеленое кривоватое стекло отражает подростка, такого же пьяного, такого же красного от мороза, который царапает их щёки, точно наждачка. Но это не больше чем пьяный подросток, вспотевший от попыток забить шайбу, когда руки от алкоголя словно начинили ватой для плюшевых маскотов бьернстадских мишек. Он улыбается и у Беньи сердце начинает колотиться, как в конце тайма. Эта белая самодовольная улыбка с парочкой вставленных зубов (О, сколько же Эрдали отвалили стоматологической клинике, чтобы они выглядели так, что никто не догадывался об этом, кроме самого Беньи, конечно), могла заставить его свернуть шею любого, кто полетит на главную звезду их команды. Ович смеется, он забивает эту несчастную шайбу в ту же секунду, потому что он всегда был крепче, когда дело касалось выпивки. Если бы он знал, как через пару лет даже сидр будет колоть его голову с силой и точностью резчиков по льду, он бы посмеялся над собой во весь голос. Вся эта ночь кажется бесконечной. Если бы она был такой, ничего бы не произошло. Всё это - порванные флаги, уничтоженные хоккейные дворцы, выстрел на главном матче — всё это началось в ту самую ночь и длилось по сей день. Оказалось, что ощущения той самой ночи нельзя было выжечь жарой, алкоголем или кислотой. Теперь, даже когда он умрет и его посиневший труп найдут какие-нибудь хиппари из Оклахомы, в морге ему все равно припишут бирку :"Беньямин Ович, игрок номер Шестнадцать из Бьорнстада, где живут одни пидоры и шлюхи" Беньямин Ович всерьёз задумывался над своей эпитафией. Он никогда не смог бы себе представить, что его жизнь оборвется в том же городе, где и началась когда-то. В ледовом дворце многое начиналось и многое заканчивалась, но когда выстрел разделит эту черту и пересечет даже грань смерти, когда выстрел расколет весь город то ли на две части, то ли на миллион осколков, любые мысли и любые планы об эпитафии потеряют смысл. Беньи никогда не считал себя героем. Он не считал себя таковым, даже когда отказался от самого дорогого человека в его жизни. Ему казалось, что он мог бы стать героем, если бы сделал это без сожалений, но только он знал правду. Он не успеет даже подумать, герой он или нет, в день, когда прогремит выстрел в ледовом дворце, что сразит его сердце почти насквозь. Это случится уже завтра, хотя началось еще очень давно, еще той ночью.