И больше никогда – нет.

Одиноко? Возможно. Среди сумрака ночи, среди огромной гудящей толпы, под прицелом тысячи взглядов и камер, под каплями дождя. Всегда. Больно и одиноко. Хёнджин ощущает на своей коже чужую любовь, слышит лестные слова и искренние комплименты. Знает о том, что его ценят, что он нужен им всем, что он имеет значение. Но это не убирало его боль. Одиноко? Стоя под тусклым светом уличного фонаря и вырисовывая взглядом звёзды в лужах, Хван чувствовал, что душа его тлеет. Что где-то внутри всё то, что он так хотел выразить – погибало. И дело не в творчестве. Дело в чём-то более глубоком. Дело в любви. Сколько бы людей его не окружало: родные, близкие, знакомые, коллеги, фанаты – они не могли убрать из груди ноющее сердце, а из головы расширяющуюся пустоту и тоску. В глазах печаль, но они всё ещё горят, всё ещё созидают только одним взглядом, но душа не сияет. Лба касаются первые слёзы неба, а под ногами земля уходит. Хёнджин стоит под искусственными лучами, кусает пухлую губу и тянется к телефону. На заставке они. Их руки. Как там Феликс? Чем он мог заниматься в такое позднее время? О чём мог думать? Что чувствовал? Было ли ему также одиноко? Хван продолжает думать, смотря на экран мрачнеющей вселенной. Может, ему и было одиноко, но стоило ли навязывать своё одиночество другому человеку? Но Хван хотел бы, чтобы Феликс знал, чтобы он почувствовал не то же самое, но смог хотя бы представить. Ног касается небольшой туман и брызги от луж, которые расцветали от дождя, что ощутимо стал заливать лицо и экран телефона. Пальцы, давно заледеневшие, открывают чат, размазывая влагу по поверхности, и собирают буквы в предложения. Больно. А слёзы наворачиваются на глаза и хотят помешать видеть и так размытый экран. Феликс в сети. Не пишет, не звонит. Ему неинтересно знать, где пропадает Хёнджин в час ночи, почему его нет в общаге, почему он не рядом. А на улице дождь. Там сыро и холодно. Можно заболеть. Но Ликсу это не важно. Так думает одинокое сердце и воспаленный любовью мозг. Хвану не было одиноко. Ему просто не хватало Феликса. Может быть, если бы они были рядом, тогда бы и вся пустота ушла? Но Хён не знал этого. Кислотные дорожки всё-таки принимаются стекать по щекам, а сообщение так и не отправляется. Сколько бы мыслей можно было бы убрать из головы, написав короткое: “Люблю”, но страшно. Страшно потерять то крохотное, что он имел, но не ощущал в полной мере. Хёнджин не хотел, чтобы его одиночество полностью затопило его. Он не хотел, чтобы звёзды, которые создавались под его взглядами, больше никогда не увидели света. Хван хотел творить, хотел воодушевлять, хотел, чтобы другие чувствовали и были счастливы. Но как же он? Как же незаполненная пустота? Под ливнем холодно, но Хёнджин продолжает упрямо стоять на месте, дрожа от холодного ветра, что пробирается в самые дальние края его сознания. Он хочет, чтобы бездна в его душе была заполнена хотя бы льдом, но тем, что убивало теплом и невозможностью изнутри на протяжении нескольких лет. Он устал. Устал от любви. От пустоты. От одиночества. А точнее, от нехватки одного конкретного человека рядом. – Хён-а? – шелестящий голос, словно не существующий. Хван не сразу слышит, а точнее списывает всё на слишком разыгравшееся воображение. – Джинни? – Феликс? – Хёнджин резко оборачивается. Под огромным зонтом стоит его крохотный комочек света. Он в тёплом с виду пальто и с вязаным шарфом на шее. Ему не холодно – и это самое главное. – Ты в порядке? – обеспокоенный вопрос от Феликса. Он видит слёзы в глазах, сутулый силуэт своего старшего и черноту вместо взгляда. Хёнджин пал. От этого стало больно самому. Вопрос добивает Хвана, что и так распадается на части, стоя битый час под фонарём. Зачем он там находился? Он и сам не знал. Но было спокойнее от тусклого мигания, и не так хотелось исчезнуть. Ли оказывается рядом, и зонт прячет их от стены дождя. Огромные глаза Феликса становятся как будто ещё больше под тенью укрытия. – Ты совсем продрог, – шепчет почему-то младший, продолжая смотреть на мокрое лицо. Его тёплая, маленькая ладонь касается щеки и стирает влагу, различая, где слёзы, а где капли дождя. – Мне так больно, – Хёнджин хрипит это и кривится, всхлипывая. Болью по его венам растекается усталость. – Мне больно, Феликс. – Джинни, – Ли смотрит на то, как его хён почти опадает на землю – не в силах выдержать всего груза на своих плечах – стягивает шарф с шеи и аккуратно закидывает на мокрые плечи Хвана. – И одиноко. Так одиноко, что грудь сдавливает, – Хёнджин горбится и стирает ладонями слёзы, продолжающие бесконтрольно стекать. – Одиноко? Но я рядом, Джинни, – комочек говорит это тихо и притягивает к себе парня за шарф. Зонт немного шатается, зажатый под подмышкой, кренится в сторону, открывая их ледяным объятьям дождя. Они встречаются глазами, пока ветер толкает их навстречу друг другу. Зонт падает в огромную лужу, но парни не обращают на это внимание. Тяжёлый вздох слетает с губ Феликса. Он видит в чужих глазах отражение своих чувств, но не верит. – Люблю, – так тихо, что звук утопает в шуме ливня. Но Хёнджин слышит. Слышит, считывает, ощущает. Феликс произнёс вслух свой секрет. Секрет, заполняющий черноту в груди. Хван широко раскрывает глаза, словно не веря в то, что было уловлено под стуком капель, но прежде чем он что-то говорит, Ли тянет его к себе, сокращая расстояние, и впивается поцелуем в пухлые губы, искусанные под гнётом мрачных мыслей. В пустоте что-то шевелится, и так легко становится, что слёзы бегут уже у двоих. Они крепко обнимаются, чувствуя впервые за долгое время что-то горячее, что-то родное и что-то неземное. – Люблю. Я люблю тебя, – Хёнджин обнимает ладонями худые щёки и оставляет следы на веснушчатом лице. Одиноко? Нет. Больно? Возможно, что-то и осталось от боли, но только как прошлое. Под поцелуями Хёна млеет его крошечный комочек света, а на боках чувствуются маленькие ладошки, сжимающие одежду и кожу сквозь неё. Пусто? Точно нет. Теперь нет. И больше никогда – нет.