Лучший

Комнату Краткого никогда нельзя было назвать образцом порядка: одежда вперемешку с какими-то орудиями — либо для убийства, либо для пыток — вечно раскиданными где-то в углу, пыль уже начинала обретать самосознание и строить новую цивилизацию на балконе, а стол вечно захламлён какими-то бумажками с рисунками, сделанными в порыве очередного яростного и сметающего всё вдохновения. Да и в целом комната больше напоминала логово злобного гения, возомнившего себя Богом… Что же, это было совершенно недалеко от истины. Но сейчас все эти листки были сброшены на пол и беспощадно затоптаны чёрными лакированными туфлями с острыми носами. Более тяжёлые вещи падали с оглушительным грохотом, разбивались, превращая некогда «логово злобного гения» в место крушения самолёта. Вещи, разбросанные по всей комнате, либо испорченные собственным владельцем, либо просто беззащитно лежащие на полу, старый деревянный шкаф — тоже опрокинутый на пол, с невероятным грохотом разбивший стеклянные вставки — а носки, оказавшиеся так удачно на люстре, радовались, что смогли избежать участи быть уничтоженными собственным владельцем. Но что же стало причиной истерики Краткого, сравнимой со взрывом ядерной бомбы? Ответ был прост и понятен — обжекты, эти куски пластика, бумаги, керамики и прочего решили, что имеют право диктовать свои условия, а если им не нравится — и забастовки спокойно организовать. Краткий сжал челюсти так, что зубы заболели, и казалось, вот-вот они потрескаются. Кровь в его жилах кипела и бурлила, так что казалось, скоро из ушей мужчины пойдёт пар, и он улетит к этому идиоту Луне. — Да я для них, а они вот как?! — заорал во всю глотку мужчина, походя сейчас скорее на обезумевшего быка, готового разорвать любого, нежели на элегантно-маниакального ведущего. Наверное, поэтому все буквы сейчас благоразумно прятались в своих комнатах — обращаться с Кратким в таком состоянии было равносильно самоубийству: он не посмотрит, что вы «товарищи» или даже друзья, нет — просто возьмёт ближайшую вещь и швырнет её в вас. И молитесь, чтобы это был ботинок, а не бензопила. Ведь сейчас Краткий был не в порядке и не в себе — оно и ясно, почему. Он так старался быть тем ведущим, которого зрители не смогут никогда в жизни забыть! Его образ въестся в их черепных коробках и останется там навсегда, до скончания времён… Он даже дарил подарки своим подопечным — не так как другие ведущие, у которых подарок — это то, что ты ещё жив! Нет-ет, он дарил местами абсолютно бесполезные, но подарки! Но нет — эти грёбаные обжекты, неблагодарные сволочи, решили, что Краткий — такой плохой, и вообще Ёшка лучше его в триста раз! — Краткий только от этой мысли почувствовал, как его шаткое самолюбие и эго подточилось еще больше, а живот скрутило так, что казалось, еще немного — и его кишки вылезут наружу, как зубная паста из тюбика! Краткий прорычал, переворачивая уже стол на пол, и тихо рыча осознавал, что, видимо, он ошибся, выбирая себе подопечных! Или может, они просто обиделись за те случаи на испытаниях? Пф, бред какой-то: он же хотел сделать их интереснее, веселее! Ну, превратил Соку в носочного монстра, пожирающего всё, что видит — что такого? Было же не скучно, а главное — весело! По крайней мере ему — точно, а то, что они просто не понимают его юмора — это их проблемы! Правда? Правда ведь?! Краткий схватился за край кровати и одним рывком перевернул её — та с грохотом упала, подушки разлетелись, и из одной из них вылетела так удачно упрятанная фотография Ёшки. Он улыбался на ней своей фирменной неловкой и нелепой улыбкой, отчего его ямочки и едва заметные веснушки были ещё более видны. Его вечно кудрявые и вечно плохо окрашенные фиолетовые волосы… Загорелая, румяная кожа… Аккуратная белая рубашка, на ней — свитер с его так любимыми звёздами, аккуратные светлые брюки и кроссовки. Тот стоял у входа в свою новую комнату, которая по невероятному стечению обстоятельств была подозрительно близко к комнате Краткого — как будто бы сама вселенная решила, что ему нужен тот, кто слегка ослабит его безумие, смягчит острые как бритва углы и станет тем самым сладким и вкусным пряником в их дуэте. Взгляд Краткого слегка смягчился. Он осторожно берёт в руки фотографию, отряхивает её с какой-то невероятной осторожностью и ещё каким-то странным, неизвестным ему чувством. «Лучший», — пронеслось в голове Краткого. Да… Ёшка всегда был лучшим. Как ни посмотри — остальные всегда тянулись к нему. Оно и понятно: Ёшка — как тёплое летнее солнышко, согревал всё вокруг, давая греться в своём тепле, словно лучи. Он никогда не обжигал, не ранил и не оскорблял. Всегда был тем, кто впитает твои проблемы и поддержит. Тем, кого Краткий мог без зазрения совести назвать… лучшим другом. Краткий тяжело вздохнул, опускаясь на пол и устало глядя на фотографию Ёшки. Он прекрасно понимал, почему именно Ёшку хотят видеть в качестве ведущего, а не его… Ведь он никогда не умел поддерживать, как это делал Ёшка. Не умел быть заботливым и добрым. Не умел радовать остальных. Как правило, все — в лучшем случае — его игнорировали, в худшем — ненавидели. И он привык к этому. Правда. Завидовал ли Краткий? Нет. Вовсе нет. Зависть — это не то, чем он обычно занимается. А если бы и занимался, то это было бы на последнем месте в его безумном и абсурдном списке дел. Но… было всё-таки больно. И даже слегка обидно. Но признавать это — всё равно, что плюнуть себе же в лицо. Мерзко, гадко, больно и отвратительно. Лучше молчать об этом. Не признавать, что действительно тебе неприятно, что ты расстроен. Дабы не показаться слабым. Позволяя этому гадкому чувству гнить и разлагаться в себе. А потом… Стук в дверь. Неожиданный, но тихий, мягкий и робкий — как будто бы тот, кто стучал, не хотел сильно бить по двери. Вдруг той будет больно? Краткий усмехнулся — был лишь один человек, кто стучится так. — Краткий? — и в подтверждение этому — робкий и нежный голос Ёшки. Конечно, наверняка услышал его «маленькую истерику». Или кто-то из остальных нажаловался на шум, и Ёшка, как принц на белом коне… или как санитар психбольницы… решил взяться за дело. Быстро спрятав фотографию в карман своих брюк, постарался сказать как можно громче и с присущей ему яркостью и эксцентричностью: — Да-да, открыто, Ёшка, можешь заходить! — вышло ужасно. Вместо яркости — лишь тихий и охрипший голос. Краткий тяжело выдохнул, уже представляя, как Ёшка будет за него сейчас переживать. Дверь открылась со скрипом — и вот перед ним, на пороге, стоит Ёшка. Всё в том же очаровательном свитере, всё с той же мягкостью и нежностью в глазах… но теперь в них плескались нотки беспокойства. А Краткий молчал, лишь смотря на него и устало, но привычно улыбаясь. — А, Краткий? Ты решил… ээ… сделать перестановку? Ха-ха, — натянуто весело произнёс Ёшка, как будто пытаясь разбавить неловкую, натянутую атмосферу, так некстати повисшую между ними. — Да-а… Она не вышла, как видишь, — пожал плечами Краткий, отводя взгляд в сторону веника. — Поможешь убрать? В ответ — кивок. А дальше — молчаливая уборка и помощь. И больше ничего не нужно было. Никакого тебе допроса. Никаких попыток объяснить. Нет. Лишь обоюдно комфортное молчание. Они молча убирали разбросанные вещи. Краткий молча брал Ёшку на руки, чтобы тот смог достать несчастные носки с люстры. Они молча подметали и убирали пыль, которая, кажется, уже обрела собственное сознание. И так, всего за час, они завершили это дело. Комната вновь стала больше походить на нечто, напоминающее лабораторию злобного учёного, нежели на место крушения самолёта. Всё же те странные вещи на полках рядом с недоеденным круассаном, клубком нитей и рамкой, все те странные книги — судя по всему, для вызова бесплатной пиццы из филиала ада — и прочие штуки, которые лучше бы отдать какой-нибудь женатой паре, занимающейся паранормальщиной. — Ну вот, Краткий! — воскликнул гордо Ёшка, хлопая в ладоши. Его глаза горели от гордости и радости, что он смог помочь. — Теперь всё как раньше… такое э-э-э… хаотично-порядочное, да! — Да-а, — протянул Краткий. Хоть в глазах его всё ещё плескалась вселенская усталость, но улыбка наконец вновь сверкала на лице. — Ты прямо лучший в уборке, Ёшка. — Ох, да ладно тебе! — театрально отмахнулся Ёшка. Его щёчки предательски покраснели — всё же получать похвалу было чертовски смущающе, но приятно. — Нет, правда, — Краткий повернулся к Ёшке лицом и осторожно взял его руки в свои. — Ты правда лучший. Эта комната выглядела так, словно тут рожала Годзилла! Аха! — громко рассмеялся мужчина, откидывая голову назад. Но вскоре смех его стих, и, откашлявшись, он продолжил: — Ты правда лучший. Не только в этом. Ты — лучший друг, лучший помощник… и определённо лучший, но точно не девушка. — Краткий посмотрел на чужие руки в своих, осторожно погладив тыльной стороной чужую ладонь. — Так что, знаешь… хоть обжекты те ещё идиоты, придурки и прочие… мне кажется, ты действительно более хорош в роли ведущего. Хотя моей фантазии у тебя и капли нет, — Краткий подмигнул, мысленно надеясь, что его смущение, беспокойство и усталость удачно скрылись за привычным лукавством. — Ох, Краткий!.. — глаза Ёшки заблестели звёздочками. Казалось, он сейчас расплавится от переизбытка эмоций. Возможно, он бы хотел сказать очень многое… что Краткий тоже лучший — в своём безумии, что он и правда хороший ведущий, только будь чуть помягче с обжектами, и что… да много что! Но Краткий тому не дал — опередив, раскинул руки и лукаво улыбаясь, спросил непривычно тихо и с какой-то странной нежностью: — Ну что… лучшие объятия для лучших друзей? Ёшка посмеялся тихо и робко — и обнял Краткого в ответ. Но в голове у обоих крутилась лишь одна мысль: возможно, они не только лучшие друзья.