Ты же знаешь

Бонус: «Когда ты остаёшься» от лица Нару 1. До Когда нас привезли в приют, было холодно. Хотя на улице было лето. Аки держала меня за руку. Она всегда делала так, когда я молчал. Я молчал часто. Говорить — значит объяснять. А я не хотел ничего объяснять. Тётя, которая нас привела, говорила что-то: «Умные, воспитанные… только родителей больше нет». Я не слушал. Только смотрел на руки. Аки стискивала мою — сильно, до боли. Это значило: я тоже боюсь, но я здесь. Комната была чужой. Кровати были чужими. Люди — прохладные. Я прятал лицо в подушку, и когда Аки думала, что я сплю, я плакал. Никто не слышал. Кроме неё. 2. Середина Были другие семьи. Кто-то приходил. Смотрел. Уходил. Говорили: «Хорошие дети, но…» Это «но» было как нож. А потом пришли они. Один был с серьёзными глазами и странным шрамом на пальце. Другой — с мягкой улыбкой и с чуть взъерошенными волосами. Они сели рядом. Не слишком близко. И спросили: — Вам удобно здесь? Я не знал, что сказать. Аки — тоже. Но она ответила: — А у нас есть выбор? Тот, что с серьёзными глазами, сказал: — Может, теперь — есть. 3. Потом Когда нас забрали, я не верил. Я думал, мы снова вернёмся. Через неделю. Через месяц. Но мы остались. Их дом был тёплый. Пол с подогревом. Кошка на диване. На стенах — не картины, а фотографии: какие-то смешные моменты, пляж, велопрогулка. И ещё — два стакана на кухне, подписанные: Рен и Юдзуру. И вдруг я захотел свой. Они не спрашивали, почему я не разговариваю. Не заставляли есть. Не трогали, когда я отворачивался. Просто были. А потом как-то вечером Рен сел рядом и сказал: — Если хочешь — можешь называть нас папами. Или нет. — Главное, чтобы ты знал: мы — не временные. Я посмотрел на него. Долго. Потом прошептал: — А вы когда-нибудь уйдёте? Он ответил: — Только если ты сам выгонишь. Я сжал в руках край футболки. — Я не выгоню. — Я просто… очень боюсь. Он обнял. — Бойся. Но останься. 4. Сейчас У нас теперь есть школа, тетрадки, кошка по имени Нина и дурацкая семейная фотка, где я зеваю, Аки строит рожу, Юдзуру хмурится, а Рен смеётся. А ещё у нас есть утро. Где я слышу, как кто-то из них поёт на кухне, а второй шипит: — Ты опять просыпаешь детей! А мы с Аки лежим в комнате. И она говорит: — Ты счастлив? Я киваю. — Да. Потому что я дома. И никто не уходит.