Бонус
22 июня 2025 г., 00:27
Бонус: «Когда ты остаёшься»
от лица Нару
1. До
Когда нас привезли в приют, было холодно.
Хотя на улице было лето.
Аки держала меня за руку. Она всегда делала так, когда я молчал.
Я молчал часто. Говорить — значит объяснять. А я не хотел ничего объяснять.
Тётя, которая нас привела, говорила что-то: «Умные, воспитанные… только родителей больше нет».
Я не слушал. Только смотрел на руки.
Аки стискивала мою — сильно, до боли. Это значило: я тоже боюсь, но я здесь.
Комната была чужой. Кровати были чужими. Люди — прохладные.
Я прятал лицо в подушку, и когда Аки думала, что я сплю, я плакал.
Никто не слышал. Кроме неё.
2. Середина
Были другие семьи.
Кто-то приходил. Смотрел. Уходил.
Говорили: «Хорошие дети, но…»
Это «но» было как нож.
А потом пришли они.
Один был с серьёзными глазами и странным шрамом на пальце.
Другой — с мягкой улыбкой и с чуть взъерошенными волосами.
Они сели рядом. Не слишком близко.
И спросили:
— Вам удобно здесь?
Я не знал, что сказать.
Аки — тоже. Но она ответила:
— А у нас есть выбор?
Тот, что с серьёзными глазами, сказал:
— Может, теперь — есть.
3. Потом
Когда нас забрали, я не верил.
Я думал, мы снова вернёмся. Через неделю. Через месяц.
Но мы остались.
Их дом был тёплый. Пол с подогревом. Кошка на диване.
На стенах — не картины, а фотографии: какие-то смешные моменты, пляж, велопрогулка.
И ещё — два стакана на кухне, подписанные:
Рен и Юдзуру.
И вдруг я захотел свой.
Они не спрашивали, почему я не разговариваю.
Не заставляли есть. Не трогали, когда я отворачивался.
Просто были.
А потом как-то вечером Рен сел рядом и сказал:
— Если хочешь — можешь называть нас папами. Или нет.
— Главное, чтобы ты знал: мы — не временные.
Я посмотрел на него. Долго.
Потом прошептал:
— А вы когда-нибудь уйдёте?
Он ответил:
— Только если ты сам выгонишь.
Я сжал в руках край футболки.
— Я не выгоню.
— Я просто… очень боюсь.
Он обнял.
— Бойся. Но останься.
4. Сейчас
У нас теперь есть школа, тетрадки, кошка по имени Нина и дурацкая семейная фотка, где я зеваю, Аки строит рожу, Юдзуру хмурится, а Рен смеётся.
А ещё у нас есть утро.
Где я слышу, как кто-то из них поёт на кухне, а второй шипит:
— Ты опять просыпаешь детей!
А мы с Аки лежим в комнате.
И она говорит:
— Ты счастлив?
Я киваю.
— Да.
Потому что я дома.
И никто не уходит.
