Ловец душ

Эта история произошла в вымышленной стране, вымышленном городе, с вымышленными людьми. Бесконечная катастрофа может закончиться, если принять, что она уже случилась.

Ася Демишкевич

«Под рекой»

***

На кухне стоял густой, едкий запах дыма. Казалось, что яд дыма въелся во всё: в застиранные шторы, в потрескавшуюся кафельную плитку, в облупившуюся столешницу. Стоило только войти — и дыхание перехватывало, горло начинало саднить, а глаза быстро наливались слезами, будто кто-то выпустил дымовую завесу прямо тебе в лицо. Единственное окно в маленькой кухне, по-видимому, давно не открывалось – даже для того, чтобы проверить помещение и впустить внутрь хоть каплю свежего воздуха. На его подоконнике расположилась пепельница, до краев заполненная окурками и возвышавшаяся над некогда белым пластиком грязной горкой, перепачкавшей пеплом все вокруг. Но запустение, угнездившееся здесь влажным, жирным пятном, охватило не только кухню. Оно пустило корни во весь дом — расползлось по углам, осело на книгах, застряло в занавесках, закостенело в старых, полустёртых вещах. Кухня лишь являла собой его настоящее лицо: уставшее, измятое, будто бы вечно сонное и давно не видавшее живой воды. В этих четырёх стенах витала почти физическая безысходность — застывшая, как запёкшаяся грязь. Жизни в этих комнатах давно не бывало. Даже когда хозяйка, Эванна, возвращалась домой, унылая тяжесть словно сгущалась, разливалась по всем закоулкам, насыщая воздух глухой тоской. Стоило Эви переступить порог — и казалось, что сама атмосфера становилась вязкой, тяжёлой, как густой мед, утопающий в собственной липкости. Всё вокруг наполнялось новым, гнетущим содержанием — и вещи, и стены, и зеркала, которые переставали отражать что-либо, кроме пустоты. Когда-то всё было иначе. Эви не всегда была такой. Но однажды Сьюзен Ван — подруга и коллега с кафедры живописи — впервые ощутила это странное, удушливое давление в присутствии Эванны. Но со временем тяжесть становилась всё отчётливее, она не рассеивалась ни утром, ни вечером, напротив — с каждым днём только крепла. Спустя неделю Сьюзен поняла: что-то изменилось необратимо. Через две — осознала, что эта удушливая вязкость поселилась в Эвизначительно раньше, чем её удалось почувствовать. А через месяц ей стало ясно: само по себе это не пройдёт. Удушливость плотно засела где-то внутри Эви, сделала ее неряшливой, скучной и раздражительной. Чужой, как для других, так и для самой себя. На тот момент минуло полгода, как Эваннанашла своего младшего брата, Гаррета, в гараже. Болтающимся в петле бельевой веревки, раскачивающимся, как забытая кукла. Гарретсмеялся с ней о чем-то на кухне за сутки до этого. За две недели доверительно признался, что в его группе появилась девушка, которая ему по-настоящему нравится. Месяц назад уверял Эви, будто научился жить с потерей обоих родителей.Он повторял это часто, с такой искренней убеждённостью, что Эванна позволила и себе поверить — поверить, что всё самое страшное уже позади, что они оба сумели выбраться на поверхность и вдохнули полной грудью.  А потом словно кто-то взял и нажал незримый рычаг. Цвета этого мира поблекли, звуки стали глухими, воздух стал гуще и тяжелее. Последней каплей для Сьюзен стал тот самый вечер субботы, когда она вошла в дом, некогда принадлежащий семье Донован, а теперь одной только Эванне. Накануне, в пятницу, Эваннанеожиданно взяла отгул, отменила все занятия и исчезла из поля зрения. Телефон молчал, словно провалился в бездну. Из редкой тишины прилетело короткое, чужое, как будто написанное чужой рукой, сообщение:  «Всё ок, Сюзи. Не переживай». Больше Эванна не писала. Ни в тот вечер, ни после. Не брала трубку, не отвечала на сообщения.Словно вынуждала Сьюзен отправиться к ней самой. Девушка так и поступила. Едва Сюзи переступила порог дома подруги, в котором не была со дня похорон Гаррета. В тот самый момент ей в лицо и ударил спертый, пропитавшийся ядовитым дымом запах. Стоило вдохнуть — казалось, этот тяжёлый воздух затопил внутренности, наполнил каждую клеточку удушливой безжизненностью. Эванна сидела на подоконнике, прислонясь плечом к оконной раме. Волосы — длинные, иссиня-чёрные — спутанные и собраны кое-как, молочно-белая кожа стала совсем прозрачной. На ней, словно на вешалке, висела серая толстовка, давно не знакомая с водой, джинсы испачканы пеплом, в руках – недопитая бутылка вина, которое, вероятно, пилось прямо из нее. Эванна не сразу заметила гостью, Сюзи, наоборот, едва переступив порог, ощутила, как в ней срастается липкий ком стыда и тревоги: за долгие тринадцать лет дружбы ей встречалась разная Эви — хрупкая, уставшая, плачущая. Никогда ещё она не видела её столь безнадёжно угасающей, как тусклый, забытый огонёк. — Привет, — первой нарушила тишину Эванна. Голос её был севшим, шершавым, будто по нему проехалась царапающая иглой бессонница. — Что ты тут делаешь? — Привет, — Сюзи стояла неуверенно, как незваный гость. — Я волновалась… Ты не отвечаешь уже два дня. Ни на звонки, ни на сообщения. — Да? — Эви пожала плечами, небрежно, почти с вызовом, будто слова Сьюзен её вовсе не касались. Сюзи тяжело выдохнула, пытаясь подавить раздражение. — Вообще-то да. Я писала тебе, звонила. Эвс, ты будто растворяешься в тени, лишь бы не говорить со мной. Но хочешь ты того или нет — нам нужно поговорить. По-настоящему, Эви. Лицо Эванны расплылось в усталой, едва осмысленной полуулыбке. Она потрясла бутылку вина, издавая глухой плеск.  — Может, выпьешь со мной? — предложила она, криво усмехнувшись. — Обойдусь. Только скажи, что ты вообще способна вести разговор, ладно? Эви затушила сигарету о край пепельницы, промахнулась, уронив окурок мимо. С неохотой повернулась к подруге, жест сохранил упрямую ленивость. — Говори, — сказала она негромко. — Я здесь. Слушаю, Сюзи. Сюзи, казалось, сжалась, собрав волю в кулак. — Эви… — она зачастила, речь стала нервной, порывистой. — Я все вижу, правда. Раньше ты пыталась убедить меня, что всё в порядке, но, честно, не надо. Мне больно наблюдать, как ты гаснешь, как будто исчезаешь на глазах. Эви молчала, изучая крошечное пламя в сигаретном бычке, будто в надежде увидеть там хоть искру прежней себя. — Ты будто выцветаешь с тех самых пор, — едва слышно продолжила Сьюзен. — Со дня смерти Гаррета, — чётко, без тени эмоций закончила за неё Эви. — Прошу тебя, не… — Сюзи закусила губу, голос предательски дрогнул. — Просто выслушай меня, хорошо? Я действительно за тебя переживаю. Но разговоры уже не помогают, мы зашли слишком далеко. Я нашла контакты… врача. Очень хорошего специалиста, говорят, один из лучших в городе.Говорят, он творит чудеса. Многим помог. Может, дашь шанс? — Думаешь, я псих? — хмыкнула Эви со смесью боли и насмешки. — Я думаю, что помощь может понадобитьсякаждому из нас — иногда. Сейчас эта помощь нужна тебе сильнее, чем кому бы то ни было. — Думаешь, он меня спасёт? Посадит на таблетки, будет рассказывать прописные истины и жевать сочувствие? Мне уже ничего не поможет, Сюзи. Гаррет лежит в земле. Мой брат. Я держала его за руку, когда мы были детьми, а теперь он там, в могиле. Рядом с нашими родителями. Какой врач может это исправить? — Я не знаю, — Сюзи почти шептала, — но я точно не дам тебе погибнуть так, как погиб он. Тебе нужна жизнь, а не это… одиночество и алкоголь. Пожалуйста, дай себе шанс вынырнуть. Наконец, Эванна издала сдержанный смешок, сухой и больной. — Ладно, — еле слышно вымолвила она, — давай своего врача. Только так: если через месяц мне не станет легче, ты оставишь меня в покое. Договорились? — Договорились, — одними губами ответила Сьюзен. — Только попробуй.  И в этот момент между ними повисла ненадёжная, но настоящая нить — первая за долгое время.

***

Уже вечером понедельника Эванна ожидала своего визита в уютной приёмной. Зеленые стены приглушенного оттенка, удобные кресла, обилие картин, приветливая секретарь, представившаяся Кэтлин – все словно шептало: «Расслабься, чувствуй себя как дома». Вопреки всему, Эвиощущала себя странно в этой обставленной с изысканным вкусом приемной. Она, сущая зыбкая тень, застрявшая между сном и явью, казалась сама себе фальшивящей скрипкой в идеально слаженном оркестре. Дверь с табличкой, гласившей «Доктор Хьюго Тетч», отворилась минута в минуту к назначенному приему Эви. Невысокий мужчина средних лет поблагодарил доктора и, попрощавшись с Кэтлин,неспешно двинулся к выходу. Пришла очередь Эви. Девушка ещё не успела подняться с кресла, как в дверном проёме возник новый силуэт: мужчина средних лет в безукоризненно скроенном костюме-тройке холодного серого цвета. Лицо его, словно высеченное из холодного мрамора, было расслаблено, тонкие губы сложились в неуловимую полуулыбку – не то насмешливую, не то горькую.Яркие янтарные глаза — внимательные, пронзительные — задержались на Эванне, пробирая её насквозь. — Мисс Донован? — произнёс доктор Тетч. Голос его обволакивал. — Я вас ждал. Пожалуйста, проходите. Доктор Тетч сделал приглашающий жест, и Эви, затаив дыхание, прошла в кабинет. Дверь за ее спиной закрылась. Кабинет оказался обставлен с ещё большей утончённостью, чем приёмная. Небесно-голубые стены были щедро украшены картинами. У большого окна, укутанного тяжёлыми тёмно-синими шторами, располагался массивный дубовый стол, украшенный тонкой резьбой; на его безупречно чистой поверхности каждая деталь была на своём месте. Вдоль стен плотными рядами стояли книжные шкафы, забитые книгами — том к тому, корешок к корешку. Чуть поодаль от стола – там, где дневной свет таял в полумраке – друг напротив друга расположились два больших, похожих на корабли массивных кресла с высокими спинками, обитые темной парчой. Хьюго Тетчпротянул ладонь, словно невзначай гладя изящную выемку на спинке, и сдержанно заметил: — Располагайтесь, мисс Донован. Кресло мягко приняло Эванну в свои объятия. Доктор Тетч опустился в сидение напротив. Взгляд его был направлен на девушку, а она, отчего-то испытывая тревогу, никак не могла заставить себя посмотреть на психиатра. Ее внимание было рассеяно, взор скользил по узорчатой панели стены, по убранству кабинета. Мысли её уносились всё дальше, беспокойные и суетливые, похожие на рой пчел, пока напряжённую тишину не разрезал глубокий, обволакивающий голос психиатра:  — Мисс Донован, рад, что вы пришли. По опыту могу сказать, что это требует немалой храбрости. Расскажите, что же все-таки привело вас ко мне? Эви подняла глаза на доктора Тетча. Лицо его было непроницаемо, не выражало никаких эмоций, словно было всего ли гипсовой маской. В облике врача сплелись ледяная северная отстранённость и неуловимая, почти аристократическая изысканность: он сидел совершенно недвижимо, будто человек, равнодушный к времени и человеческим страстям. — Я… — выговорила Эванна, и голос предал, прозвучав чуть тише, чем хотелось бы. — Я не знаю, с чего правильнее начать. Тетч не сделал ни малейшего движения, однако ожидание исходило от него почти осязаемой волной.  — Начните с того, что вы чувствуете прямо сейчас, — мягко предложил он.  Эви горько усмехнулась про себя, отметив, что и сама была бы рада знать, что чувствует. Тетчуловил это сразу, как акула за несколько километров улавливает запах крови в соленой воде. — От вас исходит некоторая напряженность, мисс Донован, — отметил психиатр, — а в наших с вами общих интересах, чтобы вы расслабились и смогли изложить мне свою проблему. Давайте начнем по порядку: вы пришли сами? — По правде говоря, не совсем, — отозвалась Эви, — настоял мой близкий человек.  — В чем же причина такой настойчивости вашего близкого? — Она сказала, что я пропадаю. И спиваюсь. — А вы сами это чувствуете? — уточнил Тетч. Эви вновь замолчала и впервые с момента встречи с доктором взглянула в его янтарные, на фоне внешней сдержанности, совсем потусторонние, глаза. Этот взгляд словно собрал по частям нужные слова. — А сама я чувствую себя… как после кораблекрушения. — Тихо проговорила девушка. — Как случайный выживший, которого гигантская воронка влечет до самого дна. И чем дальше, тем больше хочется принять неизбежность и уснуть. Моя реальность дала слишком пугающий крен, чтобы с ней можно было спокойно ужиться. Доктор Тетч слушал ее с тем же бесстрастным выражением лица, и всё же возникло ощущение, будто в воздухе что-то изменилось — стало прохладнее, или, напротив, тяжелей, словно в кабинет села тень. — И всё же вы здесь, — заметил он, — а это значит, что у вас осталась надежда. Или любопытство, иногда люди больше движимы им, чем они думают. Эви слабо улыбнулась, но улыбка её мгновенно угасла. Она оглядела себя внутренним взором — надежда ли это, или что-то другое? Может быть, остатки дисциплины, или усталость от собственной беспомощности. Её плечи едва заметно поникли. — Скорее усталость. От самой себя, от таких разговоров, от вечного ощущения, что сил не хватит на следующий шаг. Тетч кивнул, будто слышал такие слова тысячу раз, но не обесценивал их. Его глаза по-прежнему были настороженно внимательны. — Принять необратимость иногда проще, чем бороться, — произнёс он, — но даже крушение корабля сулит возможность построить плот. Быть может, не такой прочный, как был до того, но ведь именно на нём можно добраться до берега. И, как показывает практика, найдется тот, кто будет с этого самого берега подавать сигнальные огни. Ведь в вашем случае так и случилось. В его речи не было торопливых обещаний спасения или поспешных призывов к силе духа. Всё было осторожно, почти бережно, но с холодным акцентом, будто бы он попутно проверял каждое слово на прочность. Доктор продолжил: — Расскажите, что вы потеряли, когда произошел этот крен? И тогда их взгляды встретились по-настоящему. Облик доктора становился мутнее, глаза жгло, и только тогда, когда по щекам покатились неконтролируемые слезы, Эви поняла, что пути назад нет, и следует рассказать Тетчу все. — Всю свою семью, доктор, — почти шепотом произнесла она. В ответ Тетч не произнес ни слова. Его поза, выражение лица не изменились, но его молчание казалось своеобразной формой поддержки. Он не торопил, не задавал вопросов, не делал записей в своем ежедневнике. Пространство между ними заполнилось этим признанием.  — Давайте сейчас, если вы не против, просто понаблюдаем то, что происходит внутри, — негромко предложил доктор Тетч, — Вернитесь вниманием к своему телу: есть ли где-то тяжесть, боль, сжатие? Слова показались неожиданно уместными. Эвивпервые за много времени осознала, что её грудь будто стянута тугим ремнем, плечи распластались под бесконечной тяжестью. — В груди… будто сдавили обручем, — прошептала она. — Хорошо, — всё так же негромко откликнулся Тетч. — Позвольте этому ощущению быть. Постарайтесь не убегать от него, не судить себя. Представьте, что вы смотрите на это чувство со стороны, как если бы наблюдали погоду за окном. Тишина, наполненная тиканьем часов, помогала сконцентрироваться. Эви чуть медленнее вдохнула — на миг ей показалось, что обруч стал чуть мягче. — Теперь, если вы не против, — продолжил доктор, — попробуйте мысленно положить ладонь себе на грудь, там, где сильнее всего боль. Представьте, что вы просто держите эту боль так, как держали бы на руках свою собственную слабость. Несколько мгновений ушло на внутреннюю борьбу — Эви никак не получалось избавиться от желания отвернуться от горечи, сбежать. Но она подчинилась, с трудом представив это движение — и слёзы потекли сильнее, но в них появилась что-то иное, потаённое облегчение. — Скажите этой части себя то, что вам бы хотелось услышать, если бы любимый человек был рядом, — спокойно подсказывал доктор. Эви вдруг поняла, как ей не хватало слов сострадания. Она мысленно шептала: «Ты смогла дожить, ты храбрая, пусть тебе и очень страшно. Я рядом с тобой». — Всё, что случилось, очень тяжело. И вы столько выдержали, — ровно сказал Тетч. — Позвольте себе плакать. Это тоже движение к исцелению. Слёзы — одна из форм любви к себе. Психитр выдержал паузу. — В нашем кабинете есть место всему, что вы чувствуете. Я попрошу вас: когда эмоция немного утихнет, опишите, что изменилось внутри. Необязательно сразу сейчас, но каждый раз, замечая перемены, отмечайте, что именно стало другим. В Эви впервые за многие месяцы зажглась искра. Впервые за все это время она призналась самой себе, что хочет жить.