Саундчек

Феликс — профессионал изображать самого несчастного, жизнью обиженного страдальца. Образ ему идёт — сразу хочется завернуть в пледик и дать мороженое, чтобы дитя не грустило. Хёнджин даже завидует: если верить остальным мемберам, когда обижается он, вдогонку хочется ещё и врезать. Но на Хёнджине этот трюк не работает. Не сейчас. Трагичный взгляд из-под бровей не способен растопить сокрушительное дружелюбие, выставленное как щит. Хёнджин продолжает обнимать Феликса за плечи и невозмутимо улыбаться. — Всего пять минут. Ну, может, десять, — настойчиво произносит он, но Феликс только издаёт ещё один протестующий возглас. — Это уже лишние подробности! — Он пихает Хёнджина острым локтём в бок, так что приходится отстраниться. — Говорил же, я ни-че-го не хочу об этом знать. Ты настолько хорош или Крис — плох… Мне с вами ещё работать! — Но мне некого больше попросить! Обещаю, ты ничего не увидишь и не услышишь. И я твой должник: проси, о чём захочешь. Конечно, Феликса убеждает не здоровая меркантильность: он совершенно явно сдаётся ещё на первом слёзном заверении в собственной исключительности. Но Хёнджин всё-таки хороший друг, ему не сложно подсластить пилюлю. И он вовсе не пользуется тем, как Феликса легко уломать — да практически на что угодно. Но Феликс тоже, как хороший друг, обязан ему помогать.

∼★∽

Последние минуты перед выходом на сцену наполняют Хёнджина ни с чем несравнимым вибрирующим, жадным ожиданием. Он уже давно не боится, мандраж остался где-то рядом с дебютом: он больше не хочет нервно мерить шагами коридор, лишь бы сбросить напряжение, наоборот. Запах лака для волос, суетящийся стафф, далекая гулкая толпа, которую можно услышать, если подобраться поближе к краю закулисья, — он ненасытно впитывает каждую деталь, и сердце начинает биться быстрей. Замерев на месте, он закрывает глаза. Кружится голова, дрожат пальцы. Ожидание обостряет чувства до предела: нигде, никогда Хёнджин не чувствует себя более живым, чем в технических коридорах стадионов. Чан рядом разминает запястья, шёпотом повторяя слова песни. Он всегда напряжен, сколько бы ни прошло выступлений. Кроме эгоистичной потребности добавить специй в свой коктейль эйфории, Хёнджина толкает в спину прихоть немного его расслабить. Так что он толкает Чана — к подсобке. Закуток в одном из фанерных лабиринтов, достаточно близко к остальным, чтобы Чан не начал паниковать, но слишком далеко, чтобы кому-то помешать. Краем глаза Хёнджин замечает отлипшего от стены Феликса, как бы невзначай увязавшегося за ними следом. Темный силуэт его фигуры — слишком щупленький, чтобы сойти за полноценного секьюрити, но такой полезный, когда дело касается старого доброго постоять на шухере, — мелькает в проеме захлопывающейся за ними двери. Теперь здесь немного тише, интимнее, хотя ни о какой настоящей защищенности речи не идет. Это уединение — хрупкое, скоротечное. Стены практически картонные, на двери ни намека на защелку, под ногами провода, которые приходится распихать, чтобы хоть как-то поместиться. Хёнджин хмыкает в ответ на вопрос: «В чём дело?»‎, и до Чана наконец доходит. Он хмурится и качает головой. — Хёнджин, мы это обсуждали. Не в туре. Точно не сегодня. — Сегодня, — улыбка настойчивая, как у промоутера. Руки на плечах жесткие и безоговорочные. Хёнджин давит сопротивление ладонями и, едва почувствовав слабину, опускается на колени. Пальцы Чана замирают в миллиметре от его волос — он бы схватил, если бы не боялся испортить причёску. Но путь к отступлению перекрыт, и Хёнджин только смотрит снизу вверх из-под прикрытых век. Ласково гладит бёдра Чана, подбираясь к ширинке почти целомудренно. — Всё хорошо, — упрямо шепчет он, сдвигаясь ближе. — Я всё предусмотрел. У нас есть время. Нас не побеспокоят. Расслабься, Чанни. Я всё сделаю. Иногда бывает сложно утверждать точно, но Бан Чан тоже человек. И Хёнджин знает, как на него действует такой вид. Взгляд Чана блуждает по его лицу, одновременно раздражённый и растерянный. Сопротивление рождается в нём, мелькает в нахмуренных бровях и приоткрытых, искривлённых губах. Но это чистое упрямство, без настоящего пыла. Хёнджин привык к тому, что его хотят. Это валюта. Важная деталь личного имиджа, часть рецепта успеха группы. Он способен распознать желание лучше любой ищейки: даже раньше, чем поймёт тот, кто его испытывает. Капитуляцию Чана Хёнджин тоже принимает ещё до демонстрации белого флага. Он прижимается губами к джинсам. Член под ними уже напряжён, и Чан резко выдыхает, словно смирившись. Как ему выйти на сцену со стояком? Эти штаны ничего не скроют. Хёнджин поддевает зубами язычок молнии и тянет вниз. Всё ещё пахнет лаком для волос. А ещё — Чаном, его членом, немного — гелем для душа. Хёнджина ведёт, во рту копится слюна. Он стягивает штаны и трусы разом и замирает, едва дыша. Хочется насадиться сразу до самого горла, но этот миг, когда Чан уже знает, что получит, но ещё не получил — лучшее, что есть в сексе. Хёнджин вновь поднимает взгляд, купаясь в откровенной похоти, и медленно проводит языком по головке. Чан не стонет, но вздрагивает, как-то беспомощно взмахнув рукой. Он всё ещё не может схватить Хёнджина за волосы, ему не на что опереться – стена с прислонённым к ней оборудованием для фотографий слишком далеко. Слово «‎беспомощно»‎ вспыхивает в голове, как лайтстик. Ощущение власти почти перекрывает даже упоение собственной желанностью. Но — только почти. Стоит Чану качнуть бёдрами, Хёнджин послушно открывает рот. У них правда мало времени. Нежный солёный вкус предсемени отвлекает всего на секунду, прежде чем член проскальзывает вглубь. Хёнджин подаётся навстречу и пытается расслабить горло. Сколько бы он ни практиковался, в первое мгновение его всё равно захватывает страх; Хёнджин давит порыв отстраниться. Всё в порядке. Горло спазматически сжимается, обхватывая член, и Хёнджин мычит, жмурится от восторга, в очередной раз победив собственное тело, — Чан над ним тоже давит стон, прикусив кулак. В глазах собираются слёзы, на висках выступает пот. Хёнджин представляет, как схватится за сердце гримёр, не понимая, как он успел испортить макияж ещё до выступления. Ему плевать. Он тянет Чана ближе, хотя ближе некуда, пытается дышать носом. Они оба замирают. Хёнджин так наполнен, что это больно. Ему охуенно. Ласковое прикосновение к лицу приводит его в себя. Чан гладит щёку тыльной стороной пальцев, касается подушечкой растянутых губ. И вдруг — хватает обеими руками за челюсть и резко отстраняется, чтобы тут же толкнуться обратно. Хёнджин не удерживается от задушенного, ошеломлённого вскрика. — Хорошо, что тебе, блядь, — Чан запинается на втором глубоком толчке, голос срывается, — не нужно сегодня петь. Говорить Хёнджин, наверное, тоже сможет с трудом. Чан ебёт его, совершенно не сдерживаясь: засаживает на всю длину — быстро, жёстко, почти жестоко. Матерится сквозь зубы, сводит брови так, как будто это ему больно. Хёнджин не мешает, даже не стискивает пальцы на его бёдрах. Каждый вздох, каждый несдержанный стон заставляют его скулить от восторга. Чана несёт, и это сейчас — за несколько минут до сцены, в то время, когда обычно для него не существует ничего, кроме бесконечных попыток предугадать, как всё пройдёт. Отвоёванное внимание, животное влечение разрушают в Хёнджине что-то основополагающее, чтобы собрать заново. Перед концертами он всегда уверен, сейчас — практически окрылён. Если Бан Чан хочет его, хочет настолько — ни у кого больше нет и шанса устоять. Хёнджин, блядь, будет сиять. Чан с грохотом опирается о дверь позади Хёнджина, нависает сверху, но тут же, словно встревоженный шумом, отшатывается. Член выскальзывает изо рта, Хёнджин рефлекторно облизывается, пытается утереть подбородок, но Чан отталкивает его ладонь и вдруг засовывает вместо члена пальцы, сразу до самых костяшек, Хёнджин даже не успевает понять, сколько. Он давится даже несмотря на полностью изжитый рвотный рефлекс, пытается отстраниться, но Чан опускается рядом на колени и второй рукой хватает его за затылок, удерживая на месте. Он выглядит дико: совершенно невменяемым. Хёнджин не помнит, когда последний раз ему настолько срывало крышу. Это горячо — и самую малость жутко. — Выглядишь, как будто тебя весь день ебали, — шепчет Чан, глядя только на губы Хёнджина, на слюну, стекающую по подбородку. Хёнджин вцепляется в его запястье, но тут же справляется с собой и вместо этого обхватывает мокрый, обнажённый член. — Ты этого, блядь, добивался? Все и так смотрят на твой рот, Хёнджин, и думают о том, сколько хуёв ты пересосал. Хёнджин жалко скулит, пытаясь сосать его пальцы, но они так глубоко, что ничего не выходит. Он задыхается. Он счастлив. Не сразу Хёнджин понимает, что Чан кончает, но в последнюю секунду умудряется направить член вниз, чтобы не попало на одежду. Сперма остаётся только на ладони и полу. Всё прекращается так же резко, как началось. Они оба сорвано дышат в пародии на объятия: Чан придерживает Хёнджина за предплечье, упирается коленом между ног, но не поднимает рук, чтобы прижать к себе по-настоящему. Несколько секунд он кажется совершенно потерянным, разбитым, он словно даже не дышит. В неподвижных глазах — удивление, как у человека, который только что проснулся в незнакомом месте. А потом раздается стук в дверь, и Чан отмирает. Фокусируется на Хенджине: — Пиздец, — говорит он. Хёнджин слабо улыбается, откидываясь назад так, что ударяется затылком, будто ответив на стук. Это будет лучший концерт в его жизни. Феликс, нервно озирающийся по сторонам, когда они выходят, откликается эхом. — Пиздец, Хёнджин. — Его тон растерянный, но вид — совершенно не удивлённый. — Тебе срочно нужно к гримёру.