7.
13 декабря 2025 г., 19:06
Осень близится к своему концу. Грязное месиво листьев под ногами скоро покроется слоем нового месива из растаявшего от перепадов температур снега и всей гадости, с которой он успел перемешаться и потечь. Прохожие на улицах кутаются в демисезонные пуховики, натягивают шапки и перчатки. Чонин даже не заметил как быстро пролетели первые два с половиной месяца учёбы в одиннадцатом классе. Пока каким-то чудом удавалось держаться на плаву: бабушка ничего не подозревала, оценки в школе с трудом, но удавалось держать на планке хорошиста, уроки он пропускал лишь изредка, даже Чанбин перестал домогаться разговорами по душам, успокоившись на том, что Чонин стал чаще приходить к нему в гости с ночёвкой и не светил разбитым ебальником.
Проживать свою обычную жизнь удавалось по большей части благодаря Чану — лидер не пускал в бои, пока Чонин не улучшит свою физическую подготовку, и Чан лично занимался его тренировками, проходящими в основном на уличных спортивных площадках с профессиональными тренажёрами и боксёрскими грушами. Чонин обожал эти занятия — да, сложно, да он страдал и потел на холоде как свинья, но Чан смягчал всё это умеренным балансом строгости, дисциплины и похвалы, а сами тренировки пролетали быстро в атмосфере весёлой шутливости и курьёзных историй от Чана на любые темы.
Впереди вдруг показалась знакомая спина — единственная на улице не в пуховике, а в джинсовке, не особо согревающей, пусть и утеплённой, с меховым воротом. Под ней обязательно чёрный свитер с высоким горлом. Чан опять без шапки, морозит быстро краснеющие уши, спрятанные под кудрявыми волосами.
Незаметно подкрасться и выскочить из-за спины с криком «Бу!» — интересно, какая будет реакция?
Чонин не успел дойти пару шагов — лидер развернулся первым: не удалось даже разглядеть выражение его лица — голова запрокинулась от мощного удара, нос онемел и брызнул кровью.
— Твою мать, Йени! — Чан подхватил согнувшегося пополам, тяжело дышащего ртом Чонина, приложившего обе ладони к разбитому носу. — Ты совсем башкой не думаешь? Тебе не пять лет!
— П-прости, — прогундосил Чонин, жмурясь от резкой боли. Глаза слезились.
Чан протянул ему платок, подставил плечо, запретил запрокидывать голову и заставил дойти с ним до дома.
— У меня дома хорошая аптечка, я тебя быстро подлатаю. Голова не кружится?
— Нет, — Чонин пальцами сильней вцепился в ткань джинсовки на чужом плече, не видя в темноте подъезда, где находятся ступеньки.
Нос по ощущениям будто стал размером с половину лица. Страшно случайно посмотреть в зеркало и увидеть этот расплывшийся шнобель, ноющий распирающей болью. Дышать приходится ртом.
Чан усадил на табуретку на кухне, заставив сесть, наклонившись вперёд, несмотря на капли крови, упёрто капающие на джинсы и ламинат. Чонин, дыша ртом, пытался наладить дыхание, чтобы дышать ровно, а не так, будто он всё ещё задыхается от испуга. Чан гремел льдом в морозилке и вернулся с двумя кульками льда, набитыми в марли.
— Один приложи к затылку, второй я буду держать у тебя на переносице. Надо держать с перерывами, а то обморожение будет.
Боль, взвизгнувшая от первого прикосновения холодного, постепенно успокаивалась, из пульсирующей превращаясь в тупую и ноющую.
— Кровь всё ещё идёт, — Чан облизал губы, нахмурено рассматривая его нос, и закопался в аптечке, доставая перекись и марлю. — Если очень сильно болит, могу дать парацетамол.
Чонин, с двумя затычками в носу, отказался, убедившись, что отёкшее «нечто» на лице болит уже весьма терпимо. Чан присел перед ним на колени и аккуратно прикоснулся к лицу пальцами, заставив плавно опустить голову.
— Никаких повреждений не вижу. Не тошнит, голова не кружится? Зрение не плывёт? Хорошо. Но в травмпункт всё равно сходи проверься, у меня рентгеновского зрения нет — не могу гарантировать, что нет трещин или каких-то внутренних травм.
— Я понял. Спасибо.
Улыбнувшись и похлопав его по плечу, Чан поднялся на ноги.
— Хочешь чая или кофе?
— Можно чаю? Только сначала прополоскать рот, я, кажется, крови наглотался.
Чан смеётся добродушно, заслышав его смущённый тон, и — о боги! — у него те самые ямочки на щеках. Чонин замирает, не в силах оторвать взгляд. Чан замечает и перестаёт улыбаться, нахмурившись.
— Что-то не так? Если нужно что-то ещё, проси, не бойся. Это я тебя искалечил, значит перед тобой в долгу.
— Нихуя себе, Кристофер, уже детей бьёшь? Сколько можно-то дно пробивать?
Чонин сдвинул коленки и сжался в плечах, увидев вошедшую на кухню девушку — невысокую, длинноволосую и выглядящую броско даже в потёртой домашней одежде будто с пацанского плеча.
— Ты почему не у репетитора? — Чан поднялся на ноги, глядя на неё, до упора сдвинув брови.
— Перенесла занятие на завтра.
— От тебя несёт куревом.
— Все претензии высказал? Дальше по чек-листу отчитывать будешь? Я не твои прихвостни, я тебе не подчиняюсь и авторитета никакого в тебе не вижу. И не боюсь. Можешь даже не пытаться.
— Я не устрою тебе выволочку только потому, что здесь Чонин, — процедил Чан сквозь зубы.
— О, Чонин, значит, — глубокие чернющие глаза девушки цепко въелись в Чонина и проехались разрезом сверху донизу, сузившись при рассматривании лица. — Малой, тебя кроме меня никто не предупредит: не связывайся с этим отбросом, если не хочешь, чтоб он тебя изнасиловал.
— Ханна! — Чан подскочил к девушке, но та уже уходила из кухни, подняв средний палец.
Чан, кое-как сдержавшись, вернулся к Чонину и снова опустился перед ним на колени, крепко зажмурившись и не разжимая плотно сжатых губ. На его напряжённой шее вздулась вена.
— Прости за всё, что услышал, — спустя несколько тяжёлых секунд борьбы со своими внутренними демонами Чан всё-таки поднял голос — еле слышный, на грани шёпота. — У нас с сестрой не самые хорошие отношения.
— Почему она считает тебя отбросом? Ты же не такой.
— Просто… она считает, что ты в моём вкусе, — Чан запрокинул голову, глядя прямо в глаза. — Но я никогда никого не насиловал.
— Ты спал с парнями?
— Да, но только по обоюдному согласию. Я никого не насиловал.
— Чан, я не про это спросил. Я знаю, что ты никого не насиловал и никогда не посмеешь. Я не понимаю, почему твоя сестра так на тебя взъелась и называет отбросом. Ты хороший человек, ты этого не заслужил.
Чан сглатывает, смотря на него во все глаза. С обречённым смешком выдыхает, опуская голову, и утыкается лбом в колено Чонина.
— Ты так смотришь на меня и говоришь так, будто я святой. Но я не хороший человек, ты ошибаешься.
— Плохой человек не смог бы создать банду, которая больше похожа на семью.
Чан протяжно выдохнул.
— Но слишком большой ценой. Не хочу говорить об этом. Я поставлю чайник и пойдём в мою комнату, хочу показать кое-что.
Чонин поплёлся за Чаном, не имея в голове ни одной подходящей идеи что задумал показать Чан. Какие-то фотографии? Оружие? Может, вещественные доказательства того, что Чан на самом деле опасен? Ведь Чан вполне может припугнуть в воспитательных целях, дабы убить на корню все иллюзии.
Стены узкого коридора покрыты облезшей штукатуркой, хрустящей под ногами. Из плотно закрытой двери (видимо, комната Ханны) доносится громкий тяжёлый рок. Чан открывает дверь с висящим на ней футбольным плакатом и пропускает внутрь. Сразу же, не давая осмотреться, ведёт к длинному комоду, стоящему под зеркалом.
— Это мой самый большой секрет. Пообещай, что никому не расскажешь.
Тон голоса строгий, но в глазах видно весёлые смешинки. Чонин совсем теряется, не зная, чего ожидать.
Чан открывает средний ящик комода, вытаскивает из него аккуратно сложенные покрывала и пледы, и становится видно что лежит на самом дне. Чонин удивлённо наклоняется, едва завидев знакомые силуэты маленьких игрушечных щенков с гиперболизировано увеличенными мордочками с огромными чёрными носами.
— Ого, это же… как их там…
— The Dog collection — вся серия! Собирал с детства и вот в прошлом году дособирал наконец, нашёл на авито последнего недостающего пёсиля. Моя любовь и моя гордость.
Чонин, улыбаясь во весь рот, покачал головой и тут же поморщился от прострельнувшей нос боли.
— Я ожидал чего угодно, но не этого.
— Умею удивлять, правда? — Чан весь светился изнутри, распираемый чувствами.
— Ты сумасшедший.
— Как и все коллекционеры.
— Тут сколько, штук девяносто? Я могу потрогать?
— Конечно. О, вот это моя любимая — королевский кинг-чарльз-спаниель.
Чонин перещупал все игрушки, выбирая самые симпатичные — лабрадор-ретривер, ротвейлер, уайт-терьер, мопс, бигль, той-пудель. Слишком много хорошеньких пёселей.
Чан принёс в свою комнату поднос с чашками чая, и они вдвоём ещё долго сидели на кожаном диване, заваленном подушками, болтая о собаках, обсуждая породы и кто какую собаку хотел бы завести в будущем. Сошлись на общем мнении, что больше всего хочется кокер-спаниеля или той-пуделя — какую-нибудь утипусечную, будто бы игрушечную, лапочку. Вспоминали детство, кто какие журналы помнит, кто о чём мечтал в детстве и по чему задротил. Чонин не мог перестать улыбаться несмотря на то, что улыбка усиливала зуд и нудящую боль в носу — он весь сегодняшний день видит Чана таким, каким не видел давно: совершенно обычным парнем с душой нараспашку, дружелюбным, шутливым, искренним. Непонятно почему Чан вдруг снял свою маску перед ним, ведь даже на тренировках старался держать лицо серьёзного лидера, используя шутки лишь для поднятия духа. Может, так влияет домашняя атмосфера и уединение, а может ему просто это было нужно — найти хоть кого-то, с кем можно расслабиться.
Чан, растёкшийся по спинке дивана, приподнял голову, глядя в окно.
— Уже темнеет. Ты не голодный? Я посмотрю что у нас в холодильнике и что можно приготовить.
— О нет, извини, меня дома ждёт бабушка. Если я поем у вас, она будет ревновать.
— Бабушка слишком серьёзный соперник, — Чан расстроенно вытянул губы. — Мне её ни за что не переплюнуть в готовке. Ладно, давай тогда провожу.
— Не надо, мне близко. Да и кастет с перцовым баллончиком у меня с собой.
— Малыш Йени стал таким бесстрашным, — Чан набрасывается на него, хватая за шею и ероша волосы. Чонин глухо ойкает и морщится из-за прострелившей разбитый нос боли. — Ох, прости, я не подумал. Лёд нужен, не болит сильно?
— Всё в порядке, — Чонин отворачивает голову, смущённый тем, что рука Чана, сползшая на талию, остаётся там. Сам Чан с усердием и тщательным вниманием другой рукой мнёт его бицепс.
— Хм, гораздо лучше, чем я думал.
— Скоро смогу участвовать в боях?
— А ты этого хочешь? — снова этот тяжёлый, прожирающий плоть до самой души, взгляд.
— Но разве это справедливо — меня приняли в банду, а я сижу на задворках, не помогая.
— Шиён тоже не участвует, хотя она в банде.
— Так она девушка!
— В любом случае сейчас период затишья. Сами нарываться и искать поводы мы не любим, все интересные территории уже наши. Западные, конечно, в последнее время много буянят, так что, возможно, наметим им стрелку через пару неделек, чисто для профилактики. Если хочешь, до этого боя могу допустить.
Чонин сжал в руках выцветшую белую подушку.
— Да, через две недели я готов.
— Но только чтобы это не пересекалось с важными контрольными или пробниками в школе.
Чонин посмотрел на него с отвисшей челюстью.
— Ты это серьёзно?
— Конечно. Ты разве не заметил, что все в моей банде всё равно учатся в школе? Многие с горем пополам, но учатся. Ну, кроме Чжухона, но он в спортивном колледже и один из лучших футболистов там, на хорошую учёбу ему уже объективно плевать. У меня нет цели поощрять приличных детей к уличной бандитской жизни, а девиантных подростков к маргинальному бандитскому будущему. Я скорее хочу… используя контроль и дисциплину, немножко своеобразным образом, наставить на путь истинный?
— Это… как-то странно.
— Скорее мой личностный компромисс.
Чонин отложил подушку и достал торчащего жопкой кверху из угла дивана чёрного лабрадора-ретривера, повертел в руках, используя паузу, чтобы зацепиться за какую-то прострелившую важным, но незаметным инсайтом, мысль.
— А зачем ты вообще организовал банду?
— Я воспользуюсь своим правом не отвечать, — Чан произнёс мягко, но не терпящим каких-либо пререканий тоном.
Чонин поджал губу. Вот, значит, как. Чан всё-таки оставляет границы.
— Хочешь забрать лабрадора с собой?
Чонин кивает с ухмылкой и бросает в Чана хитрый взгляд.
— Кто же ты без бронированного костюма лидера, Бан Кристофер Чан? Гений, миллиардер, плейбой и счастливый коллекционер плюшевых щенков?
Чан смотрит ему в глаза и улыбается покорённо.
— Хотелось бы.
Они прощаются в прихожей, Чонин запихивает в карман куртки-пуховика плюшевого щенка, торчащего оттуда носом кверху, и выходит на лестничную клетку. Чан не прекращает улыбаться, даже закрыв дверь.
— Он тебе настолько нравится?
— Ты о чём? — Чан поднимает брови на реплику выползшей из своей комнаты сестры.
— Улыбаешься, как идиот. И ты показал ему свою коллекцию дурацких плюшевых игрушек. Ему единственному, раньше никому не показывал.
Чан облизал пересохшие губы.
— Я ему доверяю. И хотел поднять настроение: ты не видела, каким напуганным я его сюда притащил.
— Он тоже из банды? — девушка упирается затылком в стену, задирая подбородок и скрещивая руки на груди.
— Ханна, не начинай, — Чан угрожающе сдвинул брови. — И не вздумай опять выкинуть что-то.
— Больно надо, — та закатывает глаза и идёт на кухню. — Сдался мне твой очередной щенок.
***
Осень пролетала кошмарно быстро. Чанбин в этом году даже не успел насладиться первым снегом. Раньше они с Чонином всегда выходили гулять и смотреть на первые застенчивые снежинки, ложащиеся на землю тонюсеньким полупрозрачным покровом, зачастую тающим практически сразу же. Но сейчас Чонин постоянно занят, да и времени особо нет. На пятом этаже, где находился кабинет русского языка, батареи еле-еле теплились — то ли ещё не успели хорошенько наполнится кипятком, то ли суровый русский язык можно изучать только в соответствующих условиях. Чонин, смирившийся со своей сегодняшней ролью обогревателя для ладоней, покорно стоял, позволяя держать свои тёпленькие упругие щёки. Его нос, разбитый якобы в тёмном подъезде с неработающей лампочкой, спустя полмесяца наконец уменьшился в размерах и скоро можно будет снимать все повязки. — Что ты делаешь? — раздалось язвительное с парты сзади. — Греюсь, — Чанбин ответил, не повернув головы. — Разве так можно согреться? — Феликс соизволил сменить тон на любопытный. — Ладони погреть можно, — резко развернувшись, Чанбин переложил ладони на щёки Феликса и тот замер с полураскрытыми губами, намертво застыв и уронив взгляд в пол. Его спасла только русичка, громким стуком железной линейки о парту заставившая всех сесть на свои места и открыть очередной вариант ЕГЭ из сборника. Интересно, что Феликс сказал бы, если б это продлилось чуть дольше? Он не поморщился, как обычно, не отшатнулся. И вообще в последнее время он стал как-то более благосклонней и терпимей. Чанбин потряс головой, не догадываясь, что к его затылку приклеен чужой тоскливый взгляд, и постарался переключиться на обсуждение задания из домашнего варианта, вызвавшее затруднение.***
Феликс — триптих. Нынче он в подозрительно нормальном состоянии — видно только светлую повседневную сторону полотна: никакого затяжного уныния, вспышек агрессии, гадостей и скабрезных комментариев. Зато его самого очень и очень много — за последний месяц он слишком разошёлся, придумывая всё новые и новые способы как привлечь к себе внимание окружающих. Чанбин очень завидовал его умению не бояться показывать даже свои кринжовые стороны — странные фетиши и зацикленности он мог на изи встроить в свою личность так, чтобы они не вызывали отторжения и порицания. После того, как Феликс посмотрел какое-то аниме и вкрашился в неуклюжую главную героиню с короткой стрижкой и в очках, в их классе, да и в школе в целом как-то резко возросло количество девочек, решивших обрезать себе волосы и прикупить очки, даже ненужные — со стёклами-подделками. Будто заново вернулась мода на винишко-тян, вот только виновник возвращения тренда был слишком очевиден. Чанбин, вообще-то, приобрёл очки по показанию врача. Слишком напряжённая учёба дала о себе знать. Ну да, оправа оказалась такой, какая могла понравиться Феликсу, но это вообще-то единственная оправа, которая хорошо на нём смотрелась. — Чанбин? — Феликс каким-то образом, стоя сзади в очереди в столовую, умудрился разглядеть его обновление. — У тебя теперь очки? — его ладони настойчиво легли на плечи, пытаясь развернуть к себе. — Посмотри на меня. Посмотри-посмотри-посмотри! Чанбин раздражённо стряхнул его руки и попросил отвалить. — Я ж всё равно увижу. И действительно увидел, выбив себе место за столом прямо напротив Чанбина. — Вау. Тебе очень идёт. Ты теперь постоянно в них будешь? — Вообще-то нет, — Чанбин раздражённо снял очки и положил на поднос. — Они мне нужны только для чтения. Феликс демонстративно расстроенно поджал губы и продолжил есть, раздражая постоянными поглядываниями с хитрыми улыбочками. Очки благополучно забыты на подносе. Чанбин едва вспомнил о них, а Феликс уже нёсся к нему, держа в руках потеряшку. — Не забывай, пожалуйста, это сокровище, — аккуратно расправив дужки, Феликс нацепил очки Чанбину, аккуратно поправил, чтоб сели ровно, и зачем-то задержал лицо Чанбина в своих ладонях, скользя бессовестным взглядом. — Хватит вести себя как извращенец! — не выдержал Чанбин, отпрянув. Это не прекращалось целый день: за спиной без конца шли диалоги о его очках, и даже на перемене перед математикой, когда все непрофильники старательно скатывали с ГДЗ домашку, Феликс растянулся поперёк всей своей половины парты, чтобы открывался как можно более широкий вид на профиль Чанбина. — Что, так нравятся новые очки Чанбина? — хихикнула Гахён, сидящая на парте рядом с Феликсом. — Угу. Ему очень идёт, — ответил тот расстроенно-обиженным голосом. — Только я не могу больше ему об этом сказать. — Почему? — Его это раздражает. — Чанбин, — Гахён ткнула его карандашом в спину, — почему тебя раздражают комплименты? — Они слишком фетишистские, — ответил за него Феликс, максимально разочарованным тоном. — Ну, тут не поспоришь, — хмыкнула одноклассница и зашуршала листами тетрадки. Хорошее настроение Феликса не прекращалось, и он смелел изо дня в день. Чанбину стало казаться, что тот начал с кем-то встречаться, но доказательств никаких не было. Феликс просто будто бы накачал солнечной энергии из вечно светящейся, дружелюбной и альтруистичной Ёнсон — у неё нескончаемые запасы и она всегда рада поделиться. На этой неделе у него появилось новое увлечение, тоже вроде как созданное после просмотра какого-то очередного аниме (и когда вообще учиться успевает?) — тыкать всех пальцем в щёку. Некоторые удостаивались такой чести по нескольку раз на дню, Чанбин — один раз за все дни, и то мимолётно. Перед очередной математикой Феликс стоял в проходе, мешая пройти. Чанбин еле протиснулся мимо, оставив щеку беззащитной. — Да что за привычка такая дурацкая? — Нормальная, — Феликс пожал плечами, улыбаясь беззаботно. — Я ж не хватаю всех за щёки, как некоторые. — Я-то просто греюсь, а ты внимания ищешь. — Неправда, я тыкаю только тех, у кого классные щёчки. — Слишком по-фетешистски звучит. И ни разу не видел, чтоб ты тыкал Джисона. — Да за тыканье в Джисона руки оторвать могут. — Замечательно. Вот в Джисона и тыкай, — фыркнул Чанбин, разворачиваясь. Сил на продолжение этого странного разговора больше не было. И без того все извилины напрягались, чтобы быстро придумывать хорошие ответы — долго в таком режиме протянуть невозможно. — Чанбин, — Феликс зачем-то увязался следом, догоняя в коридоре. — Чего ещё? — Дай пожалуйста твой листочек с формулами по тригонометрии. — Ты же их фотографировал на прошлой неделе. — Я случайно удалил. — Ты каждый раз собрался случайно удалять? — Не каждый. Ну дай пожалуйста в последний раз, у тебя самая лучшая шпаргалка, даже в интернете таких не найдёшь — всё очень хорошо выстроено в систему, легко ориентироваться. — Умеешь клянчить. Чанбин возвращается в класс. Пока ищет в рюкзаке нужную тетрадку, куда засунул листочек с формулами, Феликс стоит за спиной, барабаня в ожидании пальцами по его плечу. — Спасибо, — пальцы опускаются ниже, сжимая плечо и задерживаясь на несколько секунд. Феликс ещё какое-то время не отходит, смотря на него, и садится за свою парту только словив ответный вопросительный взгляд. Пока он усердно переписывает, полностью сосредоточившись на формулах, Чанбин сжимает своё плечо, где недавно побывали пальцы Феликса — кожа под тонким свитером зудела, вновь желая почувствовать это быстрое, но ощутимое прикосновение. Тригонометрия отвлекла от всех вопросов и сомнений. Правда сам урок вышел слишком напряжённый и вгоняющий в тревогу: ни одно — ни одно, сука, задание — ни из домашки, ни из классных задач, не были решены верно. — Я могу объяснить, если где-то непонятно, — Феликс, отвечающий у доски, видимо, заметил его умственные страдания. — Да, — смущённо выдохнул Чанбин и тыкнул в место, где на доске начались расхождения с его решением в тетради. Феликс так старательно объяснил каждый шаг, что даже не пришлось переспрашивать. — Ого, Ёнбок, что за внезапный талант учителя, — математичка тоже не могла не заметить такого усердного старания. — Может на замену мне будешь выходить? А то я старею, на пенсию меня не отпускают, и помощник мне бы пригодился. Феликс поморщился, услышав своё прежнее имя, и опустил взгляд, мигом потеряв весь пыл. — Спасибо, Ликс, ты правда очень хорошо объяснил, — Чанбин поспешил отвлечь. Феликс поднял на него взгляд, будто не веря в похвалу, кивнул смущённо и вернулся к своей парте. Математика в целом вдруг стала устойчивым поводом для маленьких радостей несколько дней в неделю. Чанбин раньше ненавидел все дни с этим предметом, поскольку математика в любом виде ему, как гуманитарию, давалась с большим трудом, а для выбранного вуза приходилось лезть из кожи вон, чтобы за оставшиеся шесть месяцев натаскать себя на решение пробников всех уровней сложности хотя бы на шестьдесят баллов. Теперь же, вместе с предчувствием стресса и разочарований в себе, можно было также настроиться на приятное ожидание ставших в последнее время стабильными взаимодействий с Феликсом. Тот почему-то углубился в математику несмотря на то, что профильное ЕГЭ ему не нужно для поступления: если на следующий день алгебра или геометрия были в расписании, Феликс обязательно писал ему вечером в соцсети и спрашивал что задали; перед уроком интересовался всё ли решил Чанбин и просил списать или предлагал свою помощь; если забывал учебники (а забывал он чаще, чем приносил), то просил у Чанбина или пересаживался к нему, если место было свободно. Не сдержавшись один раз, Чанбин всё-таки спросил в чём дело. — Тебе же не нужна профильная математика. — А тебе нужна, но ты не в профильной группе. — Мне так удобней. У меня и так в аттестате будет две тройки, не хочу ещё одну. — У тебя? Две тройки? — Феликс вылупился на него так, будто Чанбин сейчас сматернулся впервые в жизни при людях. — Ну да. По истории и по химии. — Офигеть. Подожди, но разве в профильной группе не было бы легче? — Мне нет, так как пришлось бы постоянно догонять остальных, а так я с репетитором занимаюсь отдельно в своём темпе. — Ууу, хитро. — Ну а тебе-то зачем математика? Ты всегда делаешь дополнительную домашку для профильников, хотя непрофильникам это необязательно. — Да просто запасной аэродром, — Феликс опустил взгляд. — Может тоже буду сдавать профильную, я ещё не решил на какой факультет хочу. Кстати, ты взял сегодня учебник? Чанбин, как раз достающий из рюкзака всё необходимое для предстоящего урока, закатил глаза. — Такое ощущение, будто я их таскаю для тебя, чтобы у тебя рюкзак был полегче. — Я вообще без рюкзака хожу. — Издеваешься? — Нет, я серьёзно — у меня вместо него пакет, мне так удобней. Математика туда не влезает. А тебя вообще-то никто не заставляет таскать для меня учебники. — Потому что я таскаю их для себя! — Чему я очень рад, — Феликс опустился на соседний стул. — Это, вообще-то, место Джисона. — Разве? Джисон у окна сел. Минхо вернулся с больничного, Джисон к тебе больше не сядет. Чанбин обернулся на одноклассника и тот, виновато улыбаясь, помахал ладонью. — Тут всё равно занято. — Кем? — Моим желанием свободного пространства. Свали. — Не хочу. Мы же хорошо сработались. Я разве тебе не помогаю? И во время уроков не отвлекаю! — То есть ты меня решил использовать, как бесплатного репетитора? — Я не использую тебя, Чанбин. Если хочешь, я правда уйду. Голос, выражение лица, взгляд — Феликс выглядел неподдельно серьёзно, и Чанбин заметил, что он сглотнул и незаметно вцепился пальцами в свой рукав, микроскопически нервничая в ожидании ответа. Он точно чокнулся за последний месяц. — Ладно, сиди уж, раз так хочешь. — Спасибо, — Феликс с шумом занял отвоёванное место и принялся вытряхивать свой пакет в поисках карандаша и ручки. — О, вот, — он подложил Чанбину на парту половинку порванного ластика. — Этой твой, в понедельник случайно стащил. — А вторая половина куда делась? — Чанбин с возмущением поднял измученную резинку. — Не знаю, на обряд вуду отнёс. Не дашь мне учебник в следующий раз — буду втыкать иголки. — Для куклы вуду вообще-то нужны волосы или ногти, что-то биологическое. — Не волнуйся, у меня есть. Ластик просто для основы. — Чего? Феликс прыснул, увидев его выражение лица. — Ничего. Любовные привороты делать буду, — и засмеялся ещё громче, когда Чанбин нахмурился. — Прости. Ты просто очень мило выглядишь, когда злишься или в недоумении. — Мило? — Минхо, подготавливающий доску к уроку, повернулся к нему. — О, Феликс, это конечная. Если начинаешь кого-то считать милым, это значит только одно… Феликс, выскочив из-за парты, смачно хлопнул его по заднице учебником. — Да почему моим-то?! — опешил Чанбин от такой наглости. Дальнейшие разборки прервал звонок и начало урока. Феликс действительно вёл себя прилично весь урок, не отвлекал (только если своим существованием, но тут уже не его вина) и лишь раз попросил объяснить ему решение задачи. Знакомая дрожь раздражения промелькнула по позвоночнику только в конце урока, когда всех рассадили по одному для написания контрольной, и где-то в середине оставшегося от урока времени раздался насмешливый учительский голос: — Феликс, у Чанбина на щеке не написано решение. Или ты по губам пытаешься прочесть, какие ответы он там бормочет? Опять на те же рельсы. Феликс даже в одиннадцатом классе неисправим. Непонятно только почему продолжает издеваться, если в его целях — хорошее расположение Чанбина для совместных занятий математикой. В любом случае сразу же после звонка Чанбин вышел из класса, проигнорировав робкие попытки Феликса привлечь внимание, позвав по имени, — хотелось поскорее уйти в школу напротив, куда временно перенесли занятия физкультурой, пока зал в их школе на ремонте. Спешка вышла боком — пришлось возвращаться обратно за кроссовками. Щёки цапало морозом, но, разгорячённый из-за быстрого шага, Чанбин не стал застёгивать пуховик. Феликс с Ёнсон шли навстречу. — Застегнись! — Феликс заставил вздрогнуть, крикнув внезапно. Чанбин, опешивши, замедлил шаг и ляпнул необдуманное ему вдогонку: — Спасибо за заботу! Феликс улыбается, оборачиваясь через плечо, чуть сбавив ход. Улыбается по-доброму, и эта улыбка надолго врезается в память. Физкультура проходит спокойно. Скучновато, потому что Чонин опять прогуливает, отмазавшись какой-то фейковой справкой. Время убыстряется только под конец урока, когда физрук решает устроить турнир по бадминтону, кое-как уместив весь класс, разбитый по парам, в одном тесном зале. Чанбин играл в паре с Ёнсон, а Феликс справа от него в паре с Хёнджином. Мало того, что Феликс сам по себе магнитом постоянно привлекает внимание, так тут ещё он слишком много прыгает, слишком широко машет ракеткой — Чанбину на физическом уровне становится страшно, что вот-вот он не рассчитает траекторию, увлёкшись игрой, и со всей дури вмажет ему ракеткой. Как почти случилось, когда Чанбину надо было поднять воланчик, улетевший ему под ноги — Чанбин сначала притянул ракеткой, но, когда присел поднять, над головой раздался свист от удара и рефлекторно Чанбин прикрыл руками голову, сжавшись. — Не бойся, Чанбин, я ни за что тебя не ударю. По спине табуном пробегаются мурашки, а тон голоса, пропитанный такой нежной заботой, записывается на плёнку памяти в самом высоком качестве. Невозможно услышать такое от Феликса. Но почему-то за последний месяц невозможное становится уже привычным.***
Джию остановилась на пару секунд, чтобы стряхнуть с розовой вязанной шапочки налипший мокрый снег, грозящий сделать шапку бесполезной, промочив насквозь. Шумная возня, доносящаяся с детской площадки, в какой-то момент привлекла внимание — старший брат очень активно играл с младшим. Только посмотрев, девушка узнала в старшем Хёнджина, развлекающего своего шестилетнего брата. Хёнджин изображал из себя медведя, охраняющего лопатку, подвешенную за крючок к балке у самой вершины горки, а ребёнок носился вокруг, пытаясь придумать как обмануть медведя-вора и пробраться на второй этаж горки. Картинно «вздремнув» на пару секунд, Хёнджин дал фору, но затем ловко снял брата с лестницы и вернул обратно на начало пути. Оба смеялись так звонко, будто были одного возраста и играли в эту дурацкую сюжетку на равных. — Ой, как спать хочется! — Хёнджин широко зевнул, прикрывая лицо руками и отворачиваясь от горки. — Ой, ничего не вижу, сейчас пропущу маленьких отважных… Он опустил руки и встретился взглядом с Джию. Девушка не успела сделать вид, что шла мимо. В груди уже какое-то время что-то щемило, а сейчас, пойманная с поличным, она еле успела нацепить маску надменного безразличия. — Разве безопасно вот так вот на улице играть с ребёнком? — расправив плечи, Джию подняла подбородок и скрестила руки на груди. — Конечно. Это ж не криминальный район, — Хёнджин то ли тупит из-за растерянности, то ли правда не понимает. — Кто-то из ваших врагов может придумать интересный вариант отмщения. — Никто из них не настолько отбитый, чтобы трогать детей. — Ты не можешь этого знать наверняка. — Я выиграл, я выиграл! — брат Хёнджина, успевший забраться на вершину горки и снять лопатку, дубасил теперь ею Хёнджина по голове, но тот стоял, глядя под ноги и будто совсем не замечал ударов. — И ты с таким безответственным отношением к самым близким ещё хотел стать отцом, — Джию разочарованно покачала головой. Хёнджин опустил голову ещё ниже. — Я давно уже хотел выйти из банды. — Разве оттуда не выходят только вперёд ногами? — Мы не мафия и не бандиты. У нас всё проще. Джию криво усмехнулась и развернулась обратно к дороге, идущей мимо площадки. — А если я разорву с ними все отношения? — Хёнджин повысил голос. — Ты дашь мне последний шанс? Джию медленно развернулась обратно и окинула усталым взглядом Хёнджина, поймавшего своего брата, чтобы не убежал далеко, и стоявшего с ним в обнимку. — Дело не только в банде, Хёнджин. А в целом в твоей несерьёзности и безответственности — тебе плевать на близких, плевать на учёбу, плевать на жизнь в целом. Ты редко когда задумываешься о последствиях и о чувствах других людей. — Это не так, — в глазах напротив опять те самые едва теплящиеся, но не теряющие надежды звёзды. Этого у Хёнджина не отнять — его неиссякаемую веру в лучшее. И его мастерство изображать из себя побитую уличную собаку, жаждущую ласки хозяина. Эта вера и привычка всё романтизировать изначально в нём и привлекли, прежде чем Джию сама не столкнулась с ранами, которые наносят подобные розовые очки. Но, быть может, это так же его сила, которая может мотивировать идти дальше и найти тот самый правильный путь перемен. Возможно, если дать шанс, это ноющее чувство в груди наконец пройдёт. — Ну, попробуй доказать, что это не так. Тогда я подумаю. — Я обещаю: я не подведу! Под сердцем сквозь лёд и гематомы пробивается еле дышащее, но очень желающее вернуться к жизни, тёплое чувство. Джию забивает его обратно на глубину, не собираясь больше ему поддаваться.
