365 дней весны

      - Чанбин, ну-ка быстро в кровать! – рявкает мама из своей комнаты. – Не заставляй меня нервничать!       - Сейчас!       Очередной мамин крик заставляет нервно подпрыгнуть на стуле, но Чанбин не отпускает шариковую ручку и продолжает строчить – по фиг на кривизну и огроменность букв, лишь бы успеть дописать до полноценной точки. Лишь бы успеть, пока мама не пришла и не отобрала тетрадку, высмеяв его увлечение. Хорошо хоть она никогда не читала, иначе криков и унижений было бы больше.       - Сколько можно себе жизнь гробить?! Тебе ЕГЭ сдавать, нужно высыпаться!       - ЕГЭ – это не вся жизнь, - бурчит Чанбин себе под нос, продолжая заполнять листы бурным потоком фантазий. Сейчас такой важный и интересный момент сюжета, работать над ним – одно удовольствие.       Чанбин ставит точку и заскакивает в кровать под одеяло как раз в момент, когда мама открывает дверь. Свет выключается, и Чанбин улыбается в подушку, продолжая смаковать сюжет и гордиться собой за проделанную работу.       Феликс старательно делает вид, что напротив него только что не села Дженни. И что она не нервничает прежде, чем что-то спросить. И вообще её не существует. Пусть это всё – мягкий кошачий взгляд, поблёскивающий лёгким волнением, лицо сердечком, хрустальные ландыши в волосах и такие же на школьной мантии – лишь ожившее воображение Чанбина, попавшее под воздействие заклинания фантасмагории.       - Вы же с Чанбином очень близки, да?       - Ну допустим, - резко переворачивая страницу книги, Феликс случайно мнёт её уголок. Спокойно, иначе Дженни что-то заподозрит.       Девушка задерживает дыхание, прежде чем на одном выдохе выпалить:       - Ты можешь намекнуть какие девушки ему нравятся? Это не мне нужно, просто подруга интересовалась.       Феликс поднимает взгляд, не поднимая головы. Смотрит иронично исподлобья, но затем отводит взгляд в сторону, будто правда задумываясь, и чешет подбородок.       - Ему нравятся холодные и недоступные. Возможно даже высокомерные, стервозные. У него странные вкусы, он немного мазохист. А в постели…       - Всё-всё-всё, хватит! – Дженни вскидывает руки, отчаянно замотав головой. Феликс, заметивший румянец на её щеках, горько усмехается. – Спасибо, это было очень важно для меня… для моей подруги то есть. Надо же, я даже не ожидала…       - Да, тут, к сожалению, ничего не поделаешь. Не будешь же ты насилу ломать себя, чтобы понравиться ему.       - Я всё равно попробую! – пылко заявляет девушка, напугав внезапным проявлением темперамента: в кошачьих глазах зажигаются искры решимости, придав взгляду слишком уверенное направление.       Плохо. Очень плохо.       - Ну, удачи, - кидает Феликс, скрывая ухмылку. Стоило девушке уйти, как он захлопнул книгу, оставив на столе, и рванул к выходу из библиотеки, но еле сдержался, чтоб не зашипеть разъярённой пантерой, когда путь перегородила неугомонная девица.       - Нет, знаешь, ты прав. Ничего хорошего не выйдет, если я буду притворяться. Я лучше попробую сама, своими методами. Я могу попросить об услуге?       Феликс приподнимает бровь, ничем не выказывая раздражения. Получив письмо, клятвенно заверяет, что оно обязательно достигнет адресата. Когда-нибудь в другой жизни.       С Чанбином он встретился как можно скорее – естественно не для того, чтобы выполнить обещанное. Пришлось подключить все свои актёрские способности, чтобы друг быстрей заметил:       - Что с тобой?       - Я… просто… не знал, как сказать тебе, - Феликс вкладывает во взгляд все мнимые сомнения, сожаления и боль. - Я сегодня видел Дженни на свидании.       - Ты… ты уверен?       Феликс кивает с грустным видом.       - Парень со старших курсов. Не самый лучший ученик, но топовый спортсмен. Кажется, у Дженни именно такой типаж: перекаченные мартышки со смазливой рожей. Ещё и богат. Слушай, мне… мне очень жаль.       - Всё равно, спасибо, что сказал.       Чанбин держится молодцом, но постепенно замедляет шаг, пока совсем не останавливается.       - Я всегда знал, что у меня нет ни шанса.       - Ты пытался.       Чанбин, пытаясь скрыть слёзы, утыкается лбом в его плечо, и Феликс обнимает крепко, притягивая к себе ближе. Карман жжёт скомканное письмо Дженни. Лучше бы оно сгорело в адском гоблинском пламени. Впрочем, примерно такая судьба и ждёт этот ненавистный клочок бумаги.       И всё казалось хорошо. План ведь сработал, а приятным бонусом стал целый день прогулянных уроков, который они с Чанбином провели вдвоём наедине: друг не был настроен на разговоры и какие-либо развлечения, поэтому они просто лежали на пушистом ковре гостиной перед камином, обнимаясь и выпивая тёплые напитки. Тихая спокойная идиллия.       Не стоило ожидать, что иллюзорное спокойствие продлится вечно.       - Это всё ты!!!       Феликс, делающий уроки в своей комнате, вскакивает изо стола, растерянно глядя в лицо разгневанному Чанбину.       - Я даже подумать не мог! Я так тебе доверял!       - О чём ты, Бин-и? – Феликс хватает его за плечи, пытаясь замедлить, но Чанбин вырывается, ошпаривая презрительным взглядом.       - Это был ты! Всегда был ты!       - Я не понимаю о чём ты…       - Ты! – Чанбин с силой толкает его ладонью в грудь. - Заставил меня поверить в неправильное толкование видения о Дженни! Ты! – ещё один толчок. - Убеждал меня, что она не любит стихи и романтичные признания! Ты! Постоянно врал мне! Ты! Соврал о свидании! И ты! Сжёг её записку! Это всегда был ты!       - Я всё ещё не понимаю…       Чанбин резко выдыхает и качает головой. Его взгляд продолжает обжигать разочарованием.       - Дженни поставила печать отслеживания на своё письмо, чтобы знать, когда я его получу и быть готовой к разговору. Её очень смутило, что печать превратилась в золу, и она решила сама поговорить со мной.       Феликс резко зажмуривается, осознавая наконец, что произошло. Челюсти стискиваются до боли. Нужно было сразу проверить письмо на наличие каких-либо заклинаний и примочек…       - Весело тебе было, да? Всё это время ты издевался надо мной! Угарал надо мной и моими жалкими попытками! «Что ещё придумает этот нелепый, стрёмный, застенчивый чудик, как ещё он развлечёт?» - так ты думал, да?       - Я никогда тебя таким не считал и не считал твои попытки жалкими. – Пусть это невыносимо, но Феликс смотрит прямо, не позволяя себе ни на секунду отвести взгляд. - И никогда не хотел сделать больно.       - Тогда зачем всё это было?       Феликс сглатывает ком в горле. Почти все печати сорваны – пути назад больше нет.       - Ты уже знаешь, зачем. Видел это в нашем совместном видении. Но, как обычно, не смог правильно истолковать.       Чанбин хватает за руку, не давая уйти.       - Хватит говорить загадками! Да, я слишком тупой в гадаловедении, поэтому скажи прямо: за что ты так со мной?       - За что? Видимо, за то, что влюбился в тебя. Как ты влюбился в свою Дженни.       Рука Чанбина соскальзывает вниз. Ошарашенный взгляд натыкается на неподдельную серьёзность в лице напротив. Усмехнувшись, Феликс разворачивается и молча уходит.       Им больше нечего друг другу сказать.       

***

      Математический класс – печень ученика, отравленная передозом сложных формул и многоступенчатых вычислений. Выживают только истинные ценители с устойчивым восприятием цифр и букв.       Однако сейчас в классе не гробовое сосредоточенное молчание с тяжёлым скрипом мозговых шестерёнок, и не отчаянный подсчёт недостающих до начала урока секунд: ученики очень оживлены и повод весомый – куча анонимных открыток-поздравлений от «Тайного Санты», переданных курьерской доставкой в лице классной руководительницы.       - Спасибо, это так приятно! – Хандон обнимает Чанбина и снова любуется полученной открыткой со смешным котом в новогоднем колпаке и поддерживающими словами-напутствием на приближающийся год.       - А я тут при чём? – Чанбин пожимает плечами, с трудом скрывая улыбку, и Йеджи, сидящая за партой сбоку, громко цокает языком:       - Врёт и не краснеет! Ты это, ты!       - Тебя выдают пятна от ручек и фломастеров на руках, - хмыкает Чангюн.       - Эй, тебе тоже понравилась открытка? – выпытывает Чанбин, боявшийся не угодить неуловимому скрытному однокласснику.       - Какая открытка? – Чангюн играет в дурачка, но по довольной улыбке легко считывается настоящий ответ.       Самая странная реакция оказалась у Феликса – Чанбин намеренно ничего ему не рисовал, договорившись, что всем оставшимся без открытки что-нибудь нарисует Шиён, но девушка не успела к сроку и в итоге треть класса осталась без открыток, что, впрочем, не помешало Феликсу носиться по всему кабинету и возбуждённо вопить.       - Это похоже на стиль Чанбина! Это точно Чанбин нарисовал, я знаю! Он так давно не рисовал!       - Эй, - Чонин, вернувшийся наконец в школу с парой новых аксессуаров в виде пластыря на лбу и бандажа на левой руке, дёргает Чанбина за рукав и шепчет на ухо. – Ты что, ему тоже нарисовал открытку?       - Нет, я ничего ему не рисовал, - процеживает Чанбин, косясь на Феликса, обегающего уже третий ряд парт с целью рассмотреть подробно все имеющиеся открытки. - Вообще понятия не имею какая муха его в жопу ужалила, что он так скачет.       Чонин удивлённо поднимает брови и заново рассматривает бурно пристающего ко всем одноклассника.       - Надо что-нибудь нарисовать Хёнджину: он очень расстроен, что остался без открытки, - шепчет на ухо Хандон. – Давай ты нарисуешь, а я завтра передам, мол, затерялось на дне ящика, не увидели.       Чанбин виновато поджал губы.       - Боже, я совсем не рассчитывал на такой переполох…       - А стоило! Этого всем очень не хватало – маленьких, но приятных предновогодних сюрпризов, - встревает в разговор Бора. – Теперь будут силы дожить оставшуюся неделю до нового года.       - Да уж, лишь бы дожить, - бормочет Чонин и сжимается в плечах, виновато улыбаясь, когда встречает пристальный взгляд Чанбина.       - Я напоминаю, что ты у меня ходишь только по траектории «школа – дом – школа - дом», - шёпотом цедит тот, заставляя нервно поёжиться. – И я за этим прослежу!       - Да понял я, понял…       

***

      Декабрь стремительно подходил к своему концу. Школьные дни в одиннадцатом классе, несмотря на наличие предпраздничной суеты, всё равно друг от друга особо не отличались – стресс от приближающихся с каждым днём экзаменов неустанно напоминал о себе. Удавалось отвлечься только самым пофигистичным или полностью уверенным в своих баллах. Однако в последние дни всё-таки решили сбавить темп: во вторник почти весь учебный день щедро отдали под диспансеризацию.       Чанбин, ожидающий своей очереди в кабинет, где непонятно с какой целью затаился то ли терапевт, то ли уролог, с интересом поглядывал на Чангюна, на лице которого появилась непривычная деталь – частая улыбка по поводу или без. Может, наступление праздников так сказалось, а может он наконец вылез из своей затяжной депрессии. В любом случае его теперь чаще можно увидеть общающимся с одноклассниками и, пусть близких друзей у Чангюна как не было, так и не появилось, уже нельзя сказать, что он до конца школьных лет останется конченным аутсайдером.       - Ты в последнее время чаще улыбаешься. Всё наладилось?       - Да просто в тренажёрку стал ходить, - пожимает плечами Чангюн. – Оказывается спорт нехило так бустит настроение.       - Да, вообще-то спорт может вызывать дофаминовую зависимость. Так что похоже ты теперь у нас спортивный наркоман.       - Совсем не против быть наркоманом, если от этого такой профит, - Чангюн напрягает мышцы живота и бьёт себя кулаком в пресс.       - Серьёзно? Дай заценить.       - Эй! Эй! Эй! – Чангюн увернулся от его руки. – Я не даю мужикам себя лапать, отстань!       - Да я ж просто вдохновиться.       - Вон, от Феликса вдохновляйся: я видел у него тоже хороший пресс, - Чангюн кивает в сторону дверей медкабинета.       Чанбин оборачивается в ту сторону и, пока не успел погаснуть шутливый задор, громко окликает только что вышедшего из кабинета парня. Феликс застывает, глядя недоумённо, и Чанбин, игриво улыбаясь, спрашивает, есть ли у него пресс.       - Есть, - Феликс сглатывает, не улыбаясь в ответ, и смотрит напряжённо-испуганно, будто его только что поймали на месте преступления.       - Дашь потрогать? – Чанбин не понимает, откуда в нём столько смелости. – Это Чангюн предложил, потому что не хочет давать трогать свой!       Чангюн фыркает, закатывая глаза, но ни Чанбин, ни Феликс, не замечают, полностью сосредоточенные друг на друге.       Феликс ещё более крупно сглатывает, выстреливает коротким твёрдым «Нет» и резко разворачивается, становясь спиной к Чанбину. Чанбин недоумённо наклоняет голову вбок, замечая, что он сжался в плечах и прижал кулак к груди около сердца. Точно так же, как прижимал на летнем выезде, когда Чанбин запалил его за неотрывным разглядыванием. Что это вообще значит?       - Ну вот вы друг друга стоите, - усмехается Чангюн.       - В смысле? – Чанбин наконец вспоминает об однокласснике рядом, но тот лишь улыбается загадочно.       К Феликсу тем временем подходят друзья и уводят к лестнице, но тот вдруг останавливается, говорит им что-то со знакомой мудацкой улыбкой на лице и все трое пялятся в сторону Чанбина.       - Вот ведь засранец, - Чанбин стискивает зубы и пытается сделать вид, что ему всё равно.       - Не давай ему нагнуть себя, - со странной ухмылкой шепчет на ухо Чангюн. – Будь альфой и нагни его сам.       - Какие-то двусмысленные у тебя метафоры, - хмыкает Чанбин, но внезапно понимает, что действительно может кое-что сделать. Ещё осталась пара капель топлива смелости - нужно выжать из них максимум.       Минхёк, присвистнув, утаскивает Хёнджина за локоть вверх по лестнице, а Феликс крупными застывшими глазами смотрит, как Чанбин приближается, и пятится назад в попытке увеличить расстояние. Что ж, действительно сработало – Феликс явно не ожидал от него активных действий. Чанбин останавливается перед ним и смотрит с ухмылкой, наклонив голову вбок.       - Хочу проверить: вдруг ты соврал.       Пальцы лишь слегка проходятся по траектории от груди на пару сантиметров вниз, и Феликс вздрагивает крупно, бледнея. Неподдельный ужас на его лице заставляет устыдиться себя и своего импульсивного поступка.       - Господи, да просто шучу. Смотришь на меня так, будто я тут расчленять тебя собрался.       Окончательно смущённый самим собой, Чанбин поворачивается и уходит обратно к Чангюну, а Феликс сбегает по лестнице наверх, снова прижав кулак к груди.       - Мужик, - довольно ухмыляясь, Чангюн хлопает Чанбина по плечу.       Отрефлексировав потом произошедшее, Чанбин записал это воспоминание в одно из самых трепетных – никаких унижений, лишь голая реакция Феликса на открытую провокацию: что его могло так сильно испугать? Пусть прямого ответа Чанбин никогда не узнает, но мечтать о некоторых вариантах никто не запретит. Жалко, возможностей, подобных той, что подарил Чангюн, больше не подворачивалось, и неделя естественным ходом доползла к своему концу без каких-либо ярких интересных событий.       Тридцатого декабря – последний день перед новогодними праздниками, который нужно провести в школе, но, к счастью, не на уроках, а в приятной атмосфере новогодней благотворительной ярмарки: каждый ученик обязан принести какое-нибудь рукоделие, поделку или украшение, чтобы заполнить выделенную на весь класс зону – из парт, выставленных вдоль стен, собираются длинные торговые ряды и вся школа превращается в оживлённый городок, наполненный весёлым праздничным настроением. Родители, родственники, учителя и сами школьники ходят по рядам, пока не опустевают кошельки – да и с пустыми кошельками всё равно продолжают гулять в бесконечных поисках интересного: в одном углу продают фигурное мыло и свечи ручной работы, в другом углу – пышные рождественские венки и ёлочные игрушки от самых простых в виде оригами до самых сложных вроде росписи по стеклу. Кто-то продавал вязанные шапки, носки и варежки, у другого стола разлетались по шеям вязанные шарфы в цветах и эмблемах факультетов Хогвартса. Один класс, планирующий обойти всех в выручке, устроил продажу сладких салатов – на основу из взбитых сливок можно докинуть каких угодно фруктов, орехов и мармеладок и залить сверху сиропом. Пройдя все этажи, каждый мог найти что-нибудь на любой вкус, цвет и кошелёк.       Хёнджин, будучи в особо хорошем настроении, особенно много шутил и веселился – и всё не переходя грань, будто он вдруг научился уважать чужие границы. Правда, без каких-либо дурацких розыгрышей он всё равно не мог – целый день подкрадывался к людям за спиной и то орал на ухо, то мяукал, то выл, но каждый раз извинялся и поздравлял с наступающими праздниками. Перепуганные подростки вопили, подскакивали и убегали, вызывая у Хёнджина безудержный хохот, и он продолжал без устали, пока не нарвался на Чанбина, слишком восхищённого его правдоподобным мяуканьем. Теперь это Хёнджин был тем, кому пришлось нервничать и бегать от преследователя, но даже смена ролей с охотника на жертву его веселила.       - Мяукни ещё раз! Пожалуйста, ещё раз!       - Нет, я разучился!       - Чанбин! Я один тут сидеть продавать не буду! – ноет Минхёк, оставленный один на один с калькулятором и бумажной бухгалтерией, но одноклассник продолжает увлечённо преследовать хохочущего Хёнджина, и Минхёк с тяжёлым вздохом упирает в щёку кончик карандаша с ластиком. Феликс стоит у стола, но просить его о помощи не имеет смысла – тот угрюмым клейким взглядом преследует бесящуюся парочку: Чанбину удалось загнать Хёнджина в угол и прижать к стене, схватив за руки.       - Джию! Джию, помоги! – орёт Хёнджин, но девушка, иронично заломив брови, проходит мимо.       Сдавшись, Хёнджин мяукает на ухо Чанбину и спешит догнать одноклассницу, а довольный Чанбин возвращается наконец к Минхёку, еле справляющемуся с одновременными консультациями и продажами.       Спокойствие длится недолго: с правой стороны вдруг подсаживается Феликс. Чанбин задерживает дыхание, стараясь проигнорировать его существование и не коситься беспрерывно краем глаза вправо, но Феликса, видимо, такой расклад не устраивает – самым бессовестным образом он просовывает руку и крадёт мелочь из пакета для сдачи на столе, прямо перед глазами Чанбина.       - Отдай!       Феликс, издеваясь, с невинным видом разглядывает потолок, пока Чанбин ругается и стучит кулаком по его плечу. Сдавшись, Чанбин наклоняется вперёд и пытается достать украденное из внутреннего кармана пиджака.       - Что, так не терпится меня раздеть? – должно было получиться нагло, но Феликс будто перепутал тон голоса, выбрав случайно тихий и глухой, и, сглотнув, уставился прямо перед собой.       Смутившись, Чанбин отпустил его пиджак.       - Это ты вообще-то хотел, чтобы я тебя раздел – сам ведь во внутренний карман засунул.       Феликс фыркает, но опять бесцветно, будто ему не хватает смелости на проявление эмоций. Он переплетает запястья, прижимая их к животу. Чанбин больше не обращает на него внимания: не из-за того, что больше не хочется – просто непонятно как реагировать и как контролировать себя. Феликс в итоге сдаётся, возвращает мелочь на место, но не спешит уходить.       - Ну вот, может, вы вместе тогда посидите? – Минхёк порывается сбежать, но Чанбин хватает его за край кофты, заставляя вернуться.       - Я один за ним не услежу, - буркает Чанбин в своё оправдание и садится вплотную к спинке дивана, чтоб сбавить напряжение в позе.       Феликс снова фыркает, не поворачиваясь, – со скучающим видом теребит край гирлянды и перекладывает вещи из стороны в сторону, получая по рукам, но продолжая пакостить, переставляя ценники местами. Это могло быть похоже на неловкий и глупый детский флирт, но Феликс был слишком серьёзен и сух в эмоциях, а Чанбин слишком серьёзно реагировал.       Феликсу наконец надоело и Чанбин приготовился, что одноклассник сейчас уйдёт, но вместо этого тот вдруг роняет голову Чанбину на плечо.       - Ты совсем оборзел?!       - Заткнись, - выдыхает Феликс, зажмуриваясь и с силой вжимая лоб в чужое плечо.       - Ты охренел ещё и грубить мне?!       Феликс поднимает голову, морщась от громкости звука, но, ничего не отвечая, опускает голову обратно. Чанбин дёргает плечом и поднимает руку, чтобы оттолкнуть чужую голову, но Феликс опережает – одной рукой обхватывает его правую руку, а второй рукой хватает Чанбина за свободную ладонь, сжимая ощутимо.       - Пожалуйста, пять минут. Только пять минут и я уйду.       Чанбин смотрит на его заломленные брови, крепко зажмуренные глаза с трепещущими ресницами и замолкает, отворачиваясь. Гнев резко куда-то уходит. Феликс ослабляет хватку на его ладони, тихонечко трётся щекой о плечо и замирает, не дыша. Плечо ломится от чужой тяжести и перегревается от чужого тепла. Рука будто бы немеет в чужой хватке. И всё равно хочется просидеть так подольше. Очень-очень подольше.       Чанбин старается не думать, что случилось с Феликсом, не застревать на мыслях о том, что на обычные издевательства не похоже – уж слишком сильно Феликс к нему прижимается, слишком отчаянно он умолял об этих пяти минутах, слишком странно и неожиданно это было.       И всё равно наружу против воли сердца вырывается:       - Пять минут прошло.       - Я говорил десять минут.       - Эй!       Феликс нехотя поднимает голову, держится за его руку ещё какое-то время прежде, чем отпустить, и его пальцы скользят по ладони Чанбина, не отпуская до последнего.       Опомнившись, Чанбин с тоской смотрит вслед удаляющейся хрупкой фигуре. Кажется, сейчас было что-то очень… личное? Феликс впервые позволил себе такое и впервые казался таким ранимым и уязвимым. И при этом впервые не поиздевался и не ляпнул ничего мерзкого – наоборот, это у Чанбина сейчас были все возможности ударить побольней, сказать что-нибудь издевательское, унизить, но не получилось, да и такое было бы как-то слишком.       Видимо, это какой-то новый, неожиданный кусочек триптиха. Может, депрессивно-апатичная его часть? Не стоит придавать слишком большое значение произошедшему – просто небольшой сбой в системе, случайная ошибка в закономерности. Ничего не изменилось. Совсем ничего.       

***

      Внутри всё трясётся. В ушах белый шум, а при осознании что он только что натворил, сердце цепенеет. Но Чанбин позволил ему положить голову на плечо, не вырывался, не отталкивал и даже ладонь не убрал. Может, он просто был растерян и не знал, что делать, а может…       Феликс сглатывает, пытаясь успокоиться.       - Это что я только что видел?       Феликс вздрагивает и пытается отойти, но Минхёк перегораживает путь, а за спиной только школьные шкафчики.       - Ничего. Просто я… не знаю. С ума сошёл, наверно.       - Ликс…       - Можешь просто сделать вид, что ничего не видел? Пожалуйста.       - Это ты не видел, как он смотрел тебе вслед. Будто жалел, что ты уходишь. Я думаю, он правда жалел.       Феликс протяжно выдыхает, зажмуриваясь.       - Я не хочу думать, что у меня есть шанс. У меня не должно быть шанса. Но я так хочу чтоб была хотя бы маленькая вероятность… - Феликс зажмуривается и утыкается лбом в ребро одного из шкафчиков с цитатой Ланы Дель Рей на дверце. – Не знаю, наверно, это из-за того, что этот год последний, у меня сносит крышу и я слишком остро реагирую даже на какие-то мелочи. Просто увидел, как он восхищённо смотрит на Хёнджина, как прикасается к нему… и всё, мир рухнет, если я сейчас же не обращу на себя внимание. Пусть это будет какая-то глупость, зато хотя бы пару минут он будет рядом.       - Ликс, - Минхёк подходит ближе и гладит его по плечу. – Это очень тяжёлый год, ты устал, не ругай себя за какие-то чрезмерные реакции.       - Я боюсь, что сорвусь. Нет, я точно сорвусь. Я уже сейчас практически всё испортил. Нагрубил ему… Я с таким трудом налаживал с ним общение, он разрешил мне сидеть с ним на математике, а теперь снова отдалится.       - Не думаю, что он отдалится из-за этого, - хмыкает Минхёк. – Если б хотел, давно столкнул бы, но он продолжал сидеть. И я же говорю: он жалел, что ты ушёл. И ещё, я знаю, что это мелочи, и у нас совсем нет никаких доказательств, но, когда увидел его взгляд, вдруг вспомнил – давно, где-то в девятом, что ли, классе, Хёнджин с Сынмином трепали, что видели его тетрадку с какими-то историями. Что-то про школу магии или ещё какое-то фэнтези, не помню точно. И там был ты. Много тебя. Я думаю, учитывая личность Чанбина, это о многом говорит. В его случае ответы надо искать не во внешнем поведении, а в его внутреннем мире – творчестве, например.       - И что ты предлагаешь? Спереть его тетрадки?       - Я думаю с ним можно попробовать поговорить.       - Я не смогу. Я, как обычно, всё испорчу. Да и мне он не доверится просто так.       - Может тогда я начну, а ты продолжишь? Или посмотрим по ситуации, в зависимости от его ответов. Просто, Ликс, я вижу как ты мучаешься и мучался все эти годы. Вам надо хотя бы поговорить.       Феликс кусает задрожавшую губу и сильней вжимается лбом в шкафчик.       - Я уже пробовал однажды. Ничего из этого не вышло, он просто… ещё больше замкнулся.       - А мне кажется, что Чанбин тоже устал держать всё в себе. Не знаю, правда, чего там больше – хорошего или плохого, но это, наверно, не имеет значения? Я уверен, вам станет легче, если вы хотя бы выслушаете друг друга.       Феликс стоит, чувствуя, как на ресницах скапливаются слёзы, и, не выдержав, бросается на шею Минхёку.       - Я не знаю, чем я тебя заслужил.       - Эй, ну хорош. Друзья для этого вообще-то и нужны.       

***

      Школа постепенно пустеет. Чанбин, ожидающий пока Чонин упакует все купленные на ярмарки вещи в заранее подготовленные праздничные коробки, занял одну из освободившихся парт на четвёртом этаже. Минхёк, внезапно севший рядом, очень напряг своим навязчивым присутствием, но Чанбин решает не подавать виду – и даже тетради не закрывает, продолжая писать как ни в чём ни бывало. Всё равно по сюжету сейчас всё нейтрально, можно будет отмазаться.       - Можно спросить?       - Ну попробуй.       Минхёк вздыхает, облизывает губы и упирается локтями в парту.       - Я знаю, что как-то резко и вообще я лезу не в своё дело, но хотелось бы как-то во всём этом как-то точку поставить… Поэтому всё-таки хочу спросить. Как ты относишься к Феликсу?       Сердце пропускает удар, рука замирает на половине написанного слова. Лицо будто становится гипсовым. Только спустя несколько секунд Чанбин усмехается и качает головой, продолжая писать.       - Спроси что попроще.       - Нет, я серьёзно.       - А как я, по-твоему, должен к нему относиться? – Чанбин снова останавливается. Шариковая ручка жалобно хрустнула из-за сильной хватки.       - Ну вот я не знаю, поэтому и спрашиваю. Может, я смогу помочь.       - Чем, интересно? – Чанбин снова усмехается, гораздо злей, чем до этого. - Родишь его заново? Его не исправить. И не исправить того, что он делал.       Ручка двигается по одной и той же траектории из стороны в сторону, оставляя в тетради жирный росчерк – с каждым новым резким движением бумага грозится порваться насквозь.       - Чанбин, Феликс действительно много косячил, но, поверь мне, он никогда не хотел делать больно намеренно. Он сам страдает из-за этого, и…       - Мне всё равно, - перебивает Чанбин, захлопывая тетрадь.       - Ты разве не понимаешь, что тоже делаешь ему больно?       - О, я? Неужели? – сардонически ухмыляясь, Чанбин запихивает все свои вещи в рюкзак и шагает по направлению к лестнице, не слушая больше Минхёка.       Что это за внезапный допрос с попыткой психологического манипулирования? Феликс опять что-то задумал? Наверняка хотел выпытать что-то максимально сокровенное, чтобы затем ржать над этим со своими друзьями. Или же поднять себе самооценку - его излюбленный приём. То, что было до этого на ярмарке – оказывается, всего лишь прелюдия. Феликс закидывал удочку, чтоб зацепиться прочней и вытащить как можно более ценный улов.       Феликс появляется прямо перед ним и, путаясь под ногами, пытается перехватить и загнать в угол как мяч в футбольные ворота. Чанбин еле сдерживается, чтобы не столкнуть его вниз с лестницы.       - Пожалуйста, не уходи.       - Что? – Чанбин смотрит ему прямо в глаза. – Что тебе от меня надо?       - Просто поговорить.       - И о чём же?       - Обо всём. Вернее, обо всём, что сможешь сказать... Я хотел бы… мне важно узнать.       Феликс поднимает на него чистый невинный взгляд и внутри заворачивается огненный вихрь из эмоций. Будто кто-то разлил бензин и кинул в него горящую спичку. Тело обдаёт жаром.       - Что тебе важно узнать? Что с тобой не так, Ли Феликс?! Годами напролёт я слышал от тебя одно и то же – одни ебучие оскорбления. Ты никогда не стеснялся, глядя мне в глаза, называть меня стрёмным, уродом, но при этом постоянно пялишься, потому что, как ты выражался, тебе нравится мой член. Что, гожусь только на то, чтобы меня изнасиловать, надев на голову пакет?       Глаза Феликса распахиваются от услышанного, взгляд мечется по лицу Чанбина, будто пытаясь что-то выискать и ухватиться. Он тяжело сглатывает и порывается схватить за руку.       - Чанбин, я никогда… я не хотел…       - Да ладно, блять?! – Чанбин отскакивает, пряча руку. - А что я тогда слышал несколько раз в подробностях? Ты обсуждал это с Хёнджином и один раз при мне же, но тебе было плевать, что я слышу.       - Это были просто шутки. Я не хотел…       - «Просто шутки»! Охуеть, ты хоть себя слышишь вообще? Ты грёбанный психопат, я, блять, боюсь тебя! Я сдохнуть хочу, когда ты подходишь ближе, чем на километр! Доволен?! Ты это хотел услышать?       Слова, долгие годы копившиеся внутри, наконец-то вырвались на свободу. Но облегчения почему-то не наступило.       Чанбин убежал, догорая как головёшка, сожжённая пламенем стыда. Перед глазами зависло застывшее, мертвенно-бледное лицо, смотрящее на него безумно яркими глазами, перепуганными и сияющими острейшей болью. В груди нещадно тянет, но Чанбин запрещает себе думать об этом.       

***

      Его будто ударили под дых. Он не может больше вдохнуть. Рёбра больно давят на грудь. Тело немеет. Чанбин ушёл, а он не может заставить себя пошевелиться. Онемевшее тело не слушается. В ушах звенит протяжный писк. Он не слышит, что говорит Минхёк, трясущий его за плечи.       «Я сдохнуть хочу, когда ты подходишь ближе, чем на километр! Ты грёбанный психопат».       В один миг перед глазами темнеет, остановившееся дыхание ускоряется, а слёзы подступают к глазам. Шумно хватая ртом воздух и чувствуя, что задыхается, Феликс разворачивается и несётся вниз по лестнице, заворачивая в ближайший туалет. От колошматящих рыданий внутренности сжимает и подталкивает, будто вот-вот вытолкнет напрочь из тела вместе со всем месивом тошнотворных мерзких чувств. Растущая в геометрической прогрессии тошнота подтверждает – его действительно сейчас вырвет.       «Что, гожусь только на то, чтобы меня изнасиловать, надев на голову пакет?»       Феликс сотрясался над унитазом, выворачивая себя наизнанку. Всё вышло наружу, но гнилостный привкус никуда не делся. Потому что гниль – сама его суть. Таким его видит Чанбин. Грязный озабоченный извращенец, способный на жестокость и бесчувствие.       Феликс понятия не имеет сколько времени он проторчал в кабинке туалета – чувство тошноты и рвотные позывы ещё долго не покидали тело, несмотря на то, что выводить из себя больше нечего. Обессиленный, он на трясущихся ногах, согнувшись, вылез из кабинки, но сил хватило лишь на пару шагов и, врезавшись в ледяную стену, Феликс сполз по ней на кафельную плитку пола.       В коридоре слышатся голоса Минхёка и Ёнсон. Ёнсон скоро материализовывается рядом, садясь рядом с Феликсом на колени.       - Я не думал, что всё настолько плохо, - Феликс не смотрит на неё, но знает, что девушка готова выслушать. Впрочем, ему было всё равно готовы его слушать или нет, слова выскакивали наружу сами собой, бессознательно. - Я знаю, что делал ему больно, но я не знал, что он думает, что я… что я могу… я бы никогда так с ним не поступил, я так сильно люблю его. Я так сильно люблю его… Ёнсон, что мне делать, я не знаю, что мне делать, я не хочу, чтобы он так думал, но я… вдруг я правда могу таким быть, я… я не могу больше.       Ногти раздирают кожу на запястьях, но боль совсем не помогает. Ёнсон хватает его за руки.       - Ликс, пожалуйста, приди в себя. Давай мы встанем и ты умоешься.       Феликс качает головой, высвобождает запястья и закрывает лицо дрожащими ладонями. В темноте гораздо лучше.       - Чанбин поймёт, если ты честно расскажешь о своих чувствах и покажешь ему другую свою сторону.       - Ты думаешь это возможно? – бормочет Феликс, лишь слегка приотрывая ладони от лица.       - Я думаю да. Хочешь, поговорю с ним, попрошу его прийти и вы поговорите?       - Нет, я не смогу сейчас, я умру.       Сил больше нет. Спина вся в холодном поту, на лице противная испарина, во рту кислый привкус. Руки и ноги будто совсем ничего не весят и скоро пропадут.       - Давай тогда я позову медсестру.       Феликс никак не реагирует, и Ёнсон больше не уговаривает.

***

      Пустой взгляд вперен в стену. Уже второй час подряд. Или сколько там прошло времени. Когда он вернулся из школы днём, было ещё светло, а сейчас вся комната погружена во тьму. Тело параллельно кровати. Тяжесть в груди придавливает насквозь. Феликс заранее знает, что у него не будет сил встать, даже если он попытается. Он не сможет. Хорошо бы ещё думать не смочь – мысли медленные, вязкие, но липнут к коже намертво, склеивая тело и конечности в один сплошной комок мерзости.       Чанбин смотрел на него с отвращением. Чанбин боится его. Чанбин никогда не будет ему доверять.       Липкость добирается до глаз, склеивая ресницы. Сознание наконец выбрасывает в отрешённое забытьё.       Тягучие мучительные стоны, тело в синяках, укусах и царапинах. Слёзы в опухших глазах под длинной пушистой чёлкой, слипшейся от пота.       Больно, больно, больно, больно.       ЕМУ БОЛЬНО.       Феликс вскакивает на полувскрике. Рука сжимает твёрдый член. Сердце бьётся в горле и в кончиках пальцев. Воспоминания провоцируют учащённое дыхание, рёбра больно давят на грудь.       Он только что видел во сне Чанбина. Во сне, где Феликс своими руками и членом выбивал из него все эти ужасные звуки, на которые способно горло замученного, униженного и терзаемого болью человека. Феликс хотел это слышать, ему нравилось это слышать, он жаждал ещё.       И у него до сих пор стоит от увиденного.       Врезаясь в стены, он добирается до кухни. Подставка еле удерживается от падения, когда из неё резким движением выдирается один из ножей.       Свет загорается слишком резко и вырезает сетчатку из глаз.       Отец встряхивает за плечи, и зубы вырезают отпечатки на языке.       - Что ты вытворяешь?! – раздаётся яростный крик и вырезает барабанные перепонки.       Столько все вырезанного, но ничего из нужного. Режет всё – кроме ножа, выпавшего из руки и ударившегося о ламинат. Бесполезного ножа, так и не выполнившего своё предназначение.       - Если мне снится, что я насилую человека, значит я правда могу это сделать?       Отец умудряется успокоиться и проанализировать ситуацию с нечеловеческой скоростью. Всего секунда – и он уже сжимает плечи не так сильно, а еле утихшую злость выдаёт лишь набухшая тонкая вена на лбу. Феликс никогда не видел его таким собранным и вдумчивым. Вкрадчивый спокойный голос вливается в уши, как лекарство:       - Мозг во сне может проецировать какие угодно фантазии. Ты подросток и это нормально. Это не значит, что ты плохой.       Феликс зажмуривается:       - Я плохой. Я постоянно делал ему больно, говорил, что он урод.       - Зачем ты это делал?       - Потому что я боялся ему не понравиться. И не зря боялся.       - Может, ты не нравился как раз потому, что оскорблял и делал больно?       Феликс закусывает губу, понимая, как нелепо всё звучит со стороны. Глупый бессмысленный круг порока и сожалений.       - Я знаю, что это бред. И нет ни шанса это исправить. Он никогда не полюбит меня.       - Разве это имеет значение?       Феликс вскидывает голову, внимательно всматриваясь в лицо отца.       - Это всё, что тебе надо – заставить полюбить, несмотря ни на что? А ты когда-нибудь задумывался, что чувствует он сам?       Феликс роняет взгляд, ощущая, как болезненно колет в сердце. Это так глупо – он действительно впервые задумался о чувствах Чанбина только сейчас, хотя должен был давным-давно: вот только все эти года был слишком занят – думал о своих. Почему он никогда не обращал внимания раньше?       - Если действительно его любишь, то не важно, насколько тебе страшно, стыдно, неловко – ты должен рассказать ему всё, ничего не утаивая, и убедиться, что он тебя понял. И он может не захотеть тебя слушать, и ты должен будешь с этим смириться. В первую очередь – его чувства.       Жгучие слёзы ударяют по щекам.       - А если он мне не поверит? Если будет думать, что всё это лишь оправдания?       - Имеет право. Поэтому сначала узнай, хочет ли он вообще тебя слушать.       - Мне надо сказать ему всё?       - Это минимум, что ты можешь сделать, чтобы исправить всё, что делал, по-видимому, годами до этого.       Глаза жжёт от слёз. Если бы он понял раньше, Чанбину бы не было так больно. Им обоим не было бы так больно.       Но уже слишком поздно.

***

      Морозный воздух заполнил кухню. Отец курил прямо за столом, вытряхивая пепел в стеклянную пепельницу. Феликс замер на пороге, не решаясь нарушать собой тишину.       - Ты не злишься?       - На что? – отец обернулся только сейчас, хотя наверно уже давно почувствовал его присутствие.       - Я ненормальный. Мне нравится мальчик.       Очередной пепел слетел на дно пепельницы. Ответ пришёл спустя пару затяжек.       - Я могу по-разному к такому относиться, но я не осуждаю тебя. Тебе и так тяжело. И когда я говорю про осуждение – я говорю вообще про всё, Феликс. – Отец смотрел Феликсу в глаза, давая понять, насколько серьёзно произнесённое. - Про всё, что ты рассказал мне. Я знаю, что я не самый лучший родитель, и тебе наверно сложно поверить, что мне вообще есть до тебя дело, но сейчас я хочу, чтобы ты знал – ты можешь говорить мне всё. Я постараюсь помочь. Мне жаль, что я не делал этого раньше.       Феликс дёрнул уголком губ.       - Наверно, я сейчас много чего должен чувствовать от таких слов. Прости.       Взгляд отца изменился на более встревоженный, поэтому Феликс продолжил сразу же:       - И я всё время думаю о ноже… Позвони пожалуйста в стационар.       Набрав нужный номер, отец взял его за руку и продолжил держать, не отпуская. Наверно, переживал или пытался так удержать от чего-то. Бесполезно.       Феликс очень устал.