Словно возвращение домой

И, сжимая со всей силы веки, я думаю:

это словно возвращение домой,

возвращение после многих лет среди троянцев и лестригонов,

возвращение туда, где все такие же, как ты,

где все всё знают - просто знают;

возвращение домой, когда всё наконец встаёт на свои места

и ты вдруг понимаешь,

что почти два десятка лет

занимался лишь тем, что шёл по неверному пути.

   Это случилось так легко. Я осознал, что если не откроюсь ему, то наше общение всё равно изменится безвозвратно, но он не будет знать причины - а это несправедливо. Поэтому когда я остановился возле незнакомого двухэтажного дома, по большей части скрытого в густой зелени деревьев, из которой всё-таки торчит одинокая башенка с арочным окном, и Честер стал озираться в недоумении, сказал ему:    - Я могу купить этот дом для нас.    - А? - Конечно, для него это прозвучало как какая-то белиберда. - Для кого это "для нас"?    - Для тебя и меня.    Честер повернулся ко мне и наверное впервые с момента нашего знакомства усомнился в здравии моего рассудка.    - В смысле? Ты чего меня приколоть пытаешься?    Такая себе была бы шутка, но Честер как никто другой знает, какое у меня странное чувство юмора - и просто прикинул хрен к носу.    - Хочешь посмотреть?    - Да ты серьёзно, что ли??    Я вылез из машины сам и выковырял с пассажирского сидения его. Он нехотя поплёлся за мной, явно ощущая, что его втягивают в безнадёжное предприятие. Мы прошли по веранде, затенённой всё теми же деревьями, вошли в дом. На первом этаже кухня, столовая, гостиная с камином, стены обиты замысловатой парчой, просторная лестница буквой П уводит на второй этаж. Там коридор, заканчивающийся закутком с витражным окошком, и несколько комнат - в том числе "смотровая", как я её назвал: это единственное окно, которое видно с улицы, и в тёмное время суток это крыло с башенкой будто становится маяком для всей округи. Пока мы ходили, я рассказывал всё, что знаю об этом доме и о саде - небольшом, но сделанном с невероятной любовью и выдумкой, и умолчал лишь об одном скромном факте: я уже купил этот дом.   - Какой-то он старый, - поделился наконец своим впечатлением Честер, - здесь даже кофемашину представить трудно.    - Пожалуй. Зато у него есть душа.    На обратном пути я объяснил Честеру, что мне мало видеть его в студии, на сцене, в соседнем номере отеля, за столом общественной едальни, в пространстве очередной вечеринки... мне нужно ещё и дома. Нужно сегодня и всю оставшуюся мне жизнь. Я говорил, что не хочу отпускать его к жене, думать обо всех этих мужиках, которых он собирает как блох везде, где появляется, что мне каждый раз страшно, что я больше никогда не услышу, как он смеётся. Честер слушал меня, глядел на свои руки и молчал. Мои слова о том, что он не должен чувствовать себя виноватым, исходили нежностью, будто раненое животное кровью.    Нам предстояло и далее существовать и - главное - работать вместе. Я вёл себя как обычно, словно ничего и не произошло. Во всяком случае, мне так казалось. Но не прошло и месяца с момента моего экстравагантного предложения руки и сердца, как в один прекрасный (и поздний) студийный вечер Честер упёрся кулаком мне в грудь, толкнул меня на диван и тут же оседлал мои колени, совершенно меня обескуражив.    - Хочешь поговорить? - нервно предполагаю я и не знаю, куда теперь девать руки: вариантов, в общем-то, не много.    - Не то слово!    - Я слушаю.    А что мне остаётся? Он отрезал все пути к отступлению. Разве что схватить его за жопу и аккуратненько не уронить, снимая с себя...    - Ты мне что обещал? Что я даже и не вспомню о твоём признании!    - А ты вспоминаешь?    - Каждый день!    - Да я вроде...    - Ты перестал меня трогать! - выплёвывает он сердито, а я делаю "большие глаза", что довольно смешно выглядит, когда они у меня и в спокойном-то состоянии не маленькие. - Буквально, Шинода, буквально!    И вспоминаю, с кем имею дело. Мистер Семь-пятниц-на-неделе, здравствуйте, приятно познакомиться. Как будто я его ПРЯМ ТРОГАЛ. Нет, ну трогал, конечно... Когда он только пришёл к нам, этот ёж. Роб мне ещё такой: ну что ты его хлопаешь, так только советские женщины ковры выбивают, у него уже глаза на мокром месте! Я Роба послушал, стал нежнее. Ещё нежнее... Ну как-то с тех пор и повелось: прикосновения, объятия, то-сё. Это Бурдон... Бурдон во всём виноват!    - Ты знаешь, учитывая новые обстоятельства, я подумал, что если мы оставим нашу славную традицию, то в какой-то момент я бы точно этим увлёкся, а тебе ведь это ни к чему, так?    Что за претензии, в конце концов? Это только Честер может предъявлять человеку, которого он послал куда подальше с его романтическими намерениями, за то, что тот его не домогается...    - Ну... - Внезапно этот свирепый лев скукоживается до размеров домашнего котёнка, которого не берут на ручки: он выпадает из своей позы, опускает взгляд, сводит брови так, что у меня неприятно колет сердце. - Может, мы могли бы что-то... Я имею в виду, если это...    Я вздыхаю. Очень тяжело.    - Честер, ты УВЕРЕН, что ничего не чувствуешь ко мне?    Он закусывает нижнюю губу, снова смотрит на меня, молчит. Но я и так вижу, что спустя месяц он уже НИ В ЧЁМ НЕ УВЕРЕН. Да господи боже, что с ним делать... Телефон как назло остался на столе, а то я бы не постеснялся при свидетелях и набрал одному деловому.    - Ладно, давай так. Мы прямо сейчас попробуем "что-то", о чём ты там подумал (я, кстати, не то, чтобы хорош в чтении чужих мыслей), а ты меня остановишь, когда тебе будет слишком.    Он коротко кивает. Я снова вздыхаю. Зато теперь понятно, куда девать руки! Я беру его лицо в обе ладони. Гляжу в эти несчастные глаза. Честер всегда требовал к себе много внимания - и он единственный человек, на кого я готов так тратиться. Я глажу его скулу большим пальцем правой руки, а оставшиеся четыре убегают на бритый висок и дальше - за ухо. Я уже чувствую, как Честер льнёт ко мне - и мою грудную клетку заполняет густым теплом. В моём распоряжении линия его челюсти, его шея, ключицы, торчащие из расстёгнутого на две пуговки (из трёх) воротника (обожаю, когда он так ходит), я точно залезу под ткань, посчитаю позвонки, конечно, лучше пробираться снизу, но там есть на что отвлечься - и я отвлекусь, проведу руками по его бедрам, он качнётся мне навстречу, но неет, хватать за задницу я не буду, не в этот раз, разве что обозначу лёгкое присутствие - подушечками пальцев между ямочками "P" и "K", всё равно всё это вываливается из тех джинс, что он стал носить совсем недавно, а потом крепким движением вверх по спине, приглашая его оккупировать мои плечи, чтобы в этом голодном объятии я уткнулся в то неочевидное местечко под ухом, на углу челюсти, где чувствуется ритм, пробегающий дальше по сонной артерии, и спросил себя: хочет ли он, чтобы я его сюда поцеловал?