Последний аккорд прежней жизни

      Кровь. Очень много крови. Кажется, она покрыла тонким слоем все поверхности и всё тело, не давая смотреть ясно и заливая глаза. Он не понимает, чья она, но чувствует, что и собственная тоже. Потому что очень кружится голова. И ноги предательски дрожат, не давая устоять и заставляя, наконец, рухнуть на колени. Нож, до того крепко удерживаемый в руке, со звоном падает на плоскость камня.       — Теперь ты осознаёшь свою ошибку?       Дауд вздрагивает от голоса Чужого. Слишком близко, но не выходит поймать взглядом даже силуэт. Мокрые волосы неприятно липнут ко лбу, а ладонь в перчатке безрезультатно пытается стереть алую жидкость с век. На языке крутятся одни только ругательства, не способные найти себе выход и отравляющие едва ли не сильнее, чем привкус металла на губах. Хочется потерять сознание, забыться, не видеть и не чувствовать того, что происходит. Зачем его бог с ним так поступает? Разве мало было алтарей, что легендарный убийца смог найти? Разве мало жертв он принёс во имя своей цели? А ведь всё было очевидно с самого начала, когда речи из темноты были сладки, а сила, дарованная бледной рукой, радовала по-настоящему.       — Что ты… — горло сводит кашлем и под ноги склонившегося Дауда капают капли крови вперемешку со слюной. — Делаешь?       — Разве ты не знаешь?       До того незримый, Чужой наконец предстаёт перед главой Китобоев во всей красе, игнорируя личное пространство и грубо хватая чужой подбородок кончиками пальцев. Жестом требует, чтобы Дауд задрал голову через боль, что убийца и делает. Он не в силах противостоять тому, из-за и ради кого сделал так много плохого. Сам виноват, что поддался, но вряд ли бы добился таких успехов без способностей, дарованных владыкой Бездны.       — Нет.       Голос стоящего на коленях мужчины звучит более хрипло, чем обычно. Воздух становится плотнее и с трудом пробивается в лёгкие, заставляя постоянно чувствовать удушье. Чем-то напоминает ощущения от китобойной маски. Если носить её весь день или в ней куда-то долго без остановки бежать. Дауд не удивится, если Чужой достанет символ его банды из ниоткуда. Однако пока этого не происходит, что и радует и расстраивает одновременно. Что-то привычное бы успокоило. Но пока вокруг них лишь голые камни и холод куда невыносимее самых суровых уголков Тивии, где даже волки не способны выжить. Кажется, кто-то сравнивал Китобоев с этими животными, что раньше в какой-то степени даже льстило.       — Это кровь тех, кого ты убил, чтобы увидеть меня снова. Но неужели ты подумал, что меня сможет это заинтересовать? — взгляд абсолютно чёрных глаз не отрывается от своей жертвы. — Твоя наглость мне нравилась, эта уверенность в том, что всё может получиться, но… Пора вернуть тебя на землю.       Дауд не успевает ничего ответить, как метку обжигает такой болью, что все мысли выбивает из головы собственным криком. Держащая подбородок рука исчезает, и убийца падает левым боком на камень. Тут же трётся о его твёрдую шершавую поверхность щекой, обдирает кожу и пачкается в крови ещё больше. Пальцы дёргаются и не могут ни за что зацепиться. В это время тело сводит судорогой, во время которой мужчина, кажется, отбивает себе все рёбра. Единственная мысль, что всё-таки пробивается сквозь боль, въедается в сознание навязчивым желанием отрубить себе кисть, от которой сейчас так невыносимо плохо. Или отгрызть собственными зубами. Плевать, лишь бы стало легче хоть немного.       От боли Дауда рвёт, но они оба будто и не замечают этого. Убийца затихает, его голос благополучно сорван, а горло обожжено содержимым пустого желудка. А ведь он даже позавтракать не успел, вот как сильно спешил сюда. В итоге оказалось, что зря. Не то чтобы существует место, где Чужой бы до него не добрался, но приходить к алтарю добровольно и резать ладонь в оккультном ритуале определённо не стоило. Как и собирать все руны в надежде стать сильнее и увеличить свои шансы на расположение того, кто владеет душой Ножа Дануолла. И, к сожалению, сердцем тоже. Биение которого от невыносимых ощущений грохочет в ушах зловещим набатом, оглушая и не давая ничего услышать. Впрочем, Чужому не нужно произносить что-то вслух, он легко может овладеть мыслями того, кто ему нужен. Это и происходит.       — Неприятно, да? Или ты слепо верил, что наличие метки сможет уберечь тебя от таких ощущений? — Чужой расплывается в едкой ухмылке. — Это не более чем клеймо и ты всего лишь часть моей коллекции. И… ты что. Плачешь?       Дауд ожидаемо молчит, пусть болезненная пульсация левой кисти и немного ослабла. Солоноватая влага на щеках совершенно не ощущается, но чужие слова звучат слишком унизительно для столь гордого человека. Пальцы сжимаются в кулаки вопреки незавидному положению, но убийца не пытается подняться на ноги. Или хотя бы сменить позу. Ему хватает сил только открыть глаза и поднять на бога яростный взгляд. И всё лишь для того, чтобы этот самый бог наклонился и рассмеялся прямо в лицо. Тут же растворяясь в воздухе, стоит только замахнуться и рассечь ударом пустоту.       — Замолчи. — голос, разумеется, не успел восстановиться до конца, но это уже не хриплый шёпот. — Я убивал, потому что это было нужно тебе.       — Нет, Дауд, это было нужно только тебе. И знаешь, что тебе нужно ещё?       Вопрос заставляет подсознательно почувствовать опасность, но Дауд не может понять, с какой стороны её ждать в первую очередь. На всякий случай всё внимание приковано к Чужому, что вновь собирается в целостный образ на ближайшем высоком камне.       — Что же?       — Я.       Лучше бы ответом было другое. Новые силы или возможность вновь вершить историю. Что угодно кроме единственно верного ответа. Да, Дауду нужен был Чужой. Убийца хотел присвоить себе бога. Убивал всех поклонников зловещего культа только для того, чтобы остаться единственным, чьи слова способны дойти до загадочного обитателя Бездны. Весьма эгоистично, но кого бы это волновало с самого начала? Когда ещё можно было от всего отказаться и жить спокойно.       Новый спазм пищевода заставляет приоткрыть рот точно выброшенная на берег рыба. Но наружу со свистом выходит лишь воздух, слишком горячий для этого места. Чужому это даже нравится: он мгновенно оказывается рядом и давит двумя пальцами на чужие губы, не давая им сомкнуться вместе с челюстями. Проталкивает внутрь на две костяшки сразу, не церемонясь и свободной рукой оттягивая перемазанные в крови волосы. Глухое мычание затихает быстро, как и гаснет удивление в глазах убийцы, не пытающегося сопротивляться. В этом нет никакого смысла, особенно когда спины касается что-то абсолютно ледяное. И, кажется, живое. Неприятно, нет, больно, но Дауд всё равно смотрит в полные первородной тьмы глаза. И не замечает того, что одежды на теле больше нет.       А потом Дауда резко толкают назад, заставляя оказаться на плоском камне и раскинуть руки с ногами в стороны. Запястья и лодыжки надёжно фиксирует всё то же безумно холодное и невидимое нечто. Вероятно, это что-то наподобие рук или щупальцев, которыми кальмары притягивают к себе бестолковую рыбёшку. За попытку дёрнуться тиски сжимаются, но ничего не ломают. Пусть по ощущениям сил им для этого более чем достаточно.       — Помнишь, что было в прошлый раз? — Чужой нарушает молчание, будто бы даже заинтересованно рассматривая свои влажные от слюны пальцы. — Может, стоит повторить? Ты весь мне не откажешь?       Ощущения, исходящие от метки, резко меняются, и Дауд глухо стонет, непроизвольно вскидывая бёдра. Лучше бы боль осталась, но коварный бог решает наказать куда более жестоко. Заставит испытывать желание только тело, в то время как голова будет требовать свободы, спасения из плена и побега как можно дальше. Если отрубить руку, то ничего не изменится. Если умереть… Бездна заберёт убийцу себе и тогда уже точно не будет и шанса укрыться от пристального внимания. Ах, если бы шарманка смотрителей не вредила так сильно, а могла просто защищать от влияния того, кого и ненавидишь и любишь одновременно…       Рука на члене совершенно не способствует мыслительному процессу. Ровно как и слепота, возникшая от плотной повязки, накрывшей глаза. Теперь Дауд остаётся один на один с нежеланным и в то же время желанным возбуждением. И холодом, от которого по телу бегут мурашки, а волосы на груди встают дыбом.       — Он такой твёрдый, надо же. — усмешка смешивается с показным любопытством когда подушечка большого пальца проходится по головке, перед этим отодвинув в сторону крайнюю плоть. — Ты ничему не учишься, это неинтересно.       В попытке себя заинтересовать, Чужой весьма неаккуратно проходится ногтем по чувствительной плоти, от чего Дауд дёргается, но не пытается вырваться. Капкан, в который его загнал бог, уже захлопнулся. Так что зверька освободят только тогда, когда наиграются. А когда это произойдёт — неизвестно. Пока от возбуждения хочется выть, но тишину нарушает лишь шумное дыхание. Совсем не то, чего бы хотелось. Впрочем, это поправимо.       — Странная… тактика.       Дауд с трудом и едва слышно выдавливает из себя слова, но Чужой прекрасно понимает каждое. И полностью игнорирует, резкими движениями надрачивая стоящий колом член. Знает, что под влиянием связи через метку не кончить не получится. Вот только цель не совсем в этом. Короткие ногти бесцельно скребут по неровной поверхности камня, но убийца может трепыхаться сколько угодно. Это ему не поможет. И от накрывшего с головой оргазма легче не становится потому что возбуждение усиливается вместо того чтобы ослабнуть или сойти на нет. Грудная клетка судорожно вздымается в попытке вобрать больше воздуха в лёгкие, но все попытки терпят неудачу.       Чужой склоняет голову набок. Он абсолютно чист и пока что одет, нависая угрозой над пытающимся откашляться мужчиной, так красиво лежащим в луже крови, ставшей уже насыщенно багровой. Проскальзывает мысль, что вино смотрелось бы лучше, но сегодняшний раз должен запомниться исключительно своей жестокостью. Сегодняшний раз должен стать для этого человека последним. Хотя метка всё равно останется на руке. Чужой это знает.       — Кровь тебе определённо к лицу.       Едко усмехнувшись, обитатель Бездны размазывает семя по чужому животу и возобновляет свои движения. Во второй раз доводит куда быстрее потому что щекочет движениями ставшую более чувствительной головку особенно удачно. Звуки, которые издаёт Дауд, больше похожи на скулёж побитой собаки, чем на стоны, но этого всё ещё недостаточно. Третий оргазм и вот уже распятая невидимыми руками жертва больше не сопротивляется, но дышит всё так же шумно и глубоко. Сознание плывёт от противоречивости желаний тела и головы, и Чужой упивается этим, забираясь в чужое сознание и попутно ловя каждое движение. Пока не прекращает свою пытку. Метка на руке светится так, что на неё невозможно смотреть, и кое-кто должен быть благодарен за повязку на глазах. Мыслей об этом, впрочем, в голове Дауда нет, а доя слов у него слишком горит горло после кашля и рвотных позывов. Скучно.       Чужой не считает, сколько раз заставляет кончить после этого, но в какой-то момент чувствует, что больше ещё одного раза Дауд просто не сможет. Потому одежда на боге растворяется, обнажая тело цвета китовой кости. Тонкие пальцы срывают повязку с глаз, позволяя насладиться представленным видом. Хотя в глазах мужчины слишком мутно. Невозможно сказать, понимает ли он хоть что-то или нет. Но он искажает губы в попытке выдавить из себя хоть слово когда о всё ещё насильно стоящий член потираются задницей.       — Пожалуйста…       — Пожалуйста что? — Чужой сейчас видит лишь один вариант будущего, а не сотни как всегда, но это не мешает ему издеваться. — Тебе всего лишь нужно двинуться вперёд.       Путы на ногах ослабевают, позволяя обессиленно вскинуть бёдра. Этого было бы недостаточно, но бог жалеет своего главного поклонника. Если можно его так назвать. Чужой помогает себе рукой и свободно насаживается на всю длину разом. Резко вновь усиливает давление пут на ноги и не позволяет двигаться, делая всё сам не хуже опытной куртизанки из «Золотой кошки». Не то чтобы убийца посещал это заведение не по работе.       Дауд был бы рад издать хоть какой-то звук, но теперь он не может даже хрипеть. И отвести взгляд тоже не может, потому что ещё одна невидимая рука хватает за волосы и приподнимает голову, фиксируя в одном положении. Слёзы давно высохли, на удивление не смешавшись с кровью, что таинственным образом исчезла с тела убийцы. Осталась только лужа вокруг, в которой при желании можно утопиться.       Чужой выгибается и тянется к чужим губам, целуя требовательно и забирая остатки воздуха из лёгких. Дауд закатывает глаза и теряет сознание прежде, чем член внутри столь желанного когда-то тела дёргается, выплёскивая не только семя, но и кровь. Его «выдоили» насухо.

***

      Дауд не помнит свою дорогу обратно в убежище. Не задумывается, как выглядит, хотя вся грязь осталась в Бездне. Но жаль, что слабость не осталась там же.       На душ нет сил, и глава банды падает на свою кровать, по пути не сказав ни слова часовым и другим Китобоям в коридорах. Не до них сейчас. В голове слишком пусто. Лишь одна мысль бьётся в голове: его просто использовали и выбросили точно мусор. Но это уже не причиняет боль, лишь вызывает разочарование. В себе. В Чужом бессмысленно разочаровываться, он предложил, а Дауд по своей наивности поддался, поверив в то, что что-то может в этой жизни. Как глупо, но метка всё ещё выжжена на руке, спрятанной под подушкой.       Он не слышит шагов, упёршись взглядом в стену. Не чувствует лёгких прикосновений к волосам и то, как одеяло укрыло тело. Вернее, тела, это его заместитель пришёл, почувствовав, что что-то не так. Почему-то в его ненавязчивых объятиях дышится легче, но Дауд не знает, почему. Или знает, но эти размышления явно не для сегодняшнего дня. Или вечера, он не уверен, сколько сейчас времени. И сомневается, что правильно помнит дату в календаре. В любом случае пока это не столь важно. Это ведь не задание, где точность напрямую влияет на успех. А то придёшь на место, а цель уже давно ушла. Впрочем, он не помнит, когда в последний раз подобное в его банде случалось даже с новичками. Пришлось бы провести ряд воспитательных мер чтобы вернуть Китобоям статус убийц, которые всегда приходят тогда, когда их совсем не ждёшь. И исчезают точно призраки, не оставляя после себя ничего, кроме крови.       Решивший составить компанию Китобой не занимает собой много места, но Дауд всё равно немного двигается в сторону. Освобождает пространство, чтобы оба смогли разместиться с относительным комфортом. Заботится даже когда чувствует себя настолько отвратительно, что впору сравнивать с самой дешёвой шлюхой во время Фуги. Но он этого себе не позволяет. Не тогда, когда к нему подползают ближе и продолжают обнимать со спины, наверняка уже плотно сомкнув веки.       Они засыпают вместе, не сказав друг другу ни единого слова.