ты смеясь сказала не помню

На компьютер Дилана загружено с десяток фотографий. Названия файлов хаотичны — цифры, разбросанные в случайном порядке, буквы со странной капитализацией — или просто являются стандартным названием для любой фотографии. Он не помнит ни одну из этих фотографий, не помнит, как переназывал их (зачем?), но на каждой из них — он. Его улыбающееся лицо крупным планом на снимке «9999933333», рядом сплошные чёрные битые пиксели. В файле «3Ллл» пиксели практически касались его собственного, всё так же ужасно счастливого лица, будто чмокали его в щёку. На другой фотографии Дилана тайком сфотографировали со спины за письменным столом, и в кадре от оператора видны лишь белые рукава. Он нашёл эти файлы на своём старом-старом телефоне, затерянном в недрах квартиры, и конечно же они сразу же заинтересовали его. Дилан не помнит больше половины своей жизни: ни детства, ни подростковые годы, ни студенчество — вместо них лишь глухая пустота. Это, конечно же, происходило с ним, и диплом под кружкой с выпитым давным-давно чаем тому доказательство, но у Дилана эти воспоминания словно просто вышибло в один момент. Одним утром от проснулся, почистил зубы, умылся и, посмотрев в зеркало, понял, что ничего не помнит — так просто. Может, какие то простые истины о мире он помнит и знает, как пользоваться зубной пастой, но никак не о себе. Ни один из контактов в найденном в простынях телефоне (как же ему повезло, что заблокирован он на отпечаток пальца) не пробуждал никаких воспоминаний, каждая прочитанная вдоль и поперёк переписка была чужой — кого угодно, но не его, никак не его, он не писал этого, ведь он никого из этих никнеймов не знал. Незнакомая квартира, непонятные знакомые, Дилан, если честно, и имени своего тогда не помнил. Он лишь знал что ничего не знает, и набрал тогда первому же закреплённому чату; из трубки раздался заспанный голос, но прежде чем успели произнести больше «алё», Дилан выпалил: «ты кто?». И это его самое первое воспоминание. Парень, которому он позвонил тогда — Ричард – не особо хорошо помнил свои студенческие года, но говорил, что они учились в одном универе и дружат с тех пор. Ричард рассказал ему, как его зовут («Дилан, ты чё?»), рассказал, что Дилан живёт один и фрилансом программирует, правда, сейчас подработку пришлось забросить. Ричард рассказал ему, что Дилан тот ещё затворник, рассказал, что он совсем не любитель поговорить по телефону и Ричард очень перепугался, увидев, кто звонит. Ричард сказал ему, что у Дилана должен быть в контактах психотерапевт и, наверное, стоит позвонить ей и рассказать о случившемся. Дилан не спросил, почему у него в контактах есть психотераапевт. И он в целом старался не думать и не спрашивать о своей предыдущей жизни. Дилан спокойно жил и дальше. Болтал с Ричардом, кое-как держал контакт с другими своими друзьями и знакомыми, проходил (вновь?) курсы по программированию, обсуждал его отсутствие воспоминаний с психотерапевтом дважды в неделю и, в общем-то, жизнь и правда продолжалась. Дилану было интересно, конечно, но он старался не лезть: если забыл, значит, было из-за чего. Да и не была его жизнь так уж интересна, если послушать Ричи и его расплывчатые воспоминания. Всё, в общем, было хорошо, даже отлично. До того как Дилан нашёл свой старый, разбитый телефон. Переписки были пусты, контакты не вызывали отклика в груди. Всё было хорошо до того, как он подключил телефон к ноутбуку. Галерея полна фотографий. На некоторых фотках — ну, к примеру, «ККккККк», — нет ни Дилана, ни скопления битых пикселей; лишь кошка. Чёрно-белая кошка спит, кушает, на его коленях, спит у него на подушке, потягивается. Кошачьи корма и игрушки, которые он фотографировал кому-то прямо из зоомагазина. А некоторые изображения — сплошные чёрные пятна пикселей. За ними он едва ли мог уловить какие-то черты: белая кофта, кончик чего-то голубого, может, если повезёт, части торчащих каштановых прядей, но никогда не лицо. В темноте своей комнаты, Дилан клацает фотографию за фотографией, читает несуразные названия, которые неясно зачем вообще менялись. Он смотрит, смотрит на себя до непривычного счастливого, смотрит на разбитые пиксели, перекрывающие половину фотографий, и в голове до больного пусто. Он не узнаёт ни одного места, если на фотографию попадает фон: то улица, то комната, то кровать, то ещё что, смазанное и яркое. Дилан не помнит, когда так ярко улыбался в посдений раз. Кто с ним? В переписках пусто. Нет ни единого намёка на нужный контакт, ни единого двоякого сообщения, что указало бы на нужную ему личность. Кто это? Кто это? Кто, кто, кто это? Дилан мотает вниз и открывает случайный файл и вздрагивает, когда открывается плеер. Он выкручивает громкость дрожащими руками, и из динамиков слышится чей-то голос — не его, не Дилана. А загадочного оператора, чьё лицо съело отвратительнейшее качество, и кроме пятен каштанового и голубого различить что либо невозможно. Оператор говорит, и Дилан хватает каждое слово: Привет. Размазанные пиксели наклоняют голову и, возможно, даже приветливо улыбаются и замолкают, словно ждут ответа. Дилан впивается пальцами в стол и сглатывает. Почему-то, даже смотря на эту отвратительную кашу а не видео, его сердце бьётся чаще, чаще, ещё чаще, и, наверное, пульс и давление сбиваются совершенно. Но Дилан вслушивается в остатки чужого голоса у себя в голове. Привет. Привет. Такое мелодичное и простое. Дилан не замечает, как одними губами выговаривает ответное «привет». Извини, я не хотел так нагло брать твой телефон, продолжает парень, словно действительно услышал слабое ответное приветствие, и Дилан задерживает дыхание, удалишь потом, ладно? Я ненадолго к тебе заскочил и оставил немного еды, голос звучит спокойно, ты сложно переживаешь это всё... И я не хочу тебя беспокоить, Дилан, извини, что так забрался к тебе в комнату. Больше я не буду. Видео с некоторой задержкой меняет фронтальную камеру на заднюю, и в уже приемлемом качестве показывается оставленная на столе еда — какое-то мясное блюдо в контейнере, снеки, Дилан не успевает разглядеть, прежде чем качество вновь ухудшается и показывает лицо говорившего. Точнее, то месиво, что от него осталось. Но мы всё равно волнуемся. Пожалуйста, съешь это, не выкидывай. И, если хочешь, можешь спуститься сегодня где-то к восьми вечера в холл. Ровный, спокойный, пропитанный нежностью голос заполняет не просто комнату — заполняет пустоту воспоминаний в самом Дилане. Так тянет и щемит, что сводит скулы. Конечно, на доли секунды показанный письменный стол ничем не напоминает стол в комнате Дилана. Конечно же, он не знает, кто эти мы, что волнуются и нём и он может лишь предположить, что он там так тяжело переживал. Дилан приближается к экрану ближе. Он снова хочет ощутить это — неуловимую целостность, невозможную и слишком сильную нежность, так, что приходится прикусить себе язык, лишь бы глаза не защипало слезами. Курсор подрагивает, Дилан запускает видео снова. Он слушает этот голос и тихо вторит «привет». Привет. Заново. Привет. Заново. Привет. Заново. Привет.

— Я так долго старался принять тот факт, что ничего больше не помню, а теперь... А теперь всё рухнуло, но Дилан держит это при себе. Ему учтиво кивают и понятливо мычат в ответ, пролистывая заметки с их прошлых сессий. Она хмурится, заправляет светлую прядь за ухо, задумчиво спрашивает: — А вы не видели снов в последнее время? — Нет. Не спится. — Ага. Опять не принимаете снотворное, ну как так, – мягко журит его Молли, и он на это лишь отводит взгляд, – Знаете, подобный момент должен был настать, Дилан. Главная цель терапии — восстановить утраченные воспоминания, и, наверное, это для вас будет более эффективным, нежели гипнотерапия. Конечно, Дилан знает что с ним произошло. На словах — да ему, наверное, десятки раз говорили, что его университет, родной город, остров, где он рос, был сравнен с землёй резко вспыхнувшим пожаром. Не то чтобы Дилан чувствовал что-то по этому поводу; как бы странно это ни отзывалось бы в нём. Он же всё равно не помнил, как он мог переживать о том, что происходило словно и не с ним? С тем старым, другим Диланом, но никак не именно с ним. Он неопределённо мычит. — Раз вас так зацепили эти фотографии, кажется, они несут в себе определённый триггер. Как что-то стало для вас триггером и вы резко всё забыли, так всё может и вернуться обратно... только, может, не за одну ночь, конечно, – она улыбается, но тут же возвращает нейтральное выражение лица, – Что же вы чувствуете, смотря на них? Что же? Дилан до поздней ночи смотрел то видео. Слово в слово он помнит его, жадно запоминал и слушал голос, всматривался в пиксели и отвратительное качество, словно так он смог бы различить его черты лица. Он не мог перестать. Что же за чувство распирало его так, словно вот-вот грудная клетка сломается? Как же объяснить щипание в глазах и тяжёлое, холодное чувство в желудке? — Мне... я... не уверен. Кажется, это называют тоской. Но Дилану совсем не грустно. — Ничего страшного, – она поправляет очки и успокаивающе улыбается, – мы с вами обязательно разберёмся с этим. — Да, верно... спасибо, Молли. Разобраться в этом звучит замечательно. Заманчиво даже. Ведь кончики пальцев уже дрожат в нетерпении. Он ведь совсем скоро прийдёт домой и снова откроет эту папку, и снова, снова будет смотреть — на кошечку, на пейзажи, на обрывки комнаты, на него. На всё своё прошлое в десятке снимков и парочке видео.