Топор и откровение

«И узрел я коня бледного, и имя сидящего на нём — смерть, и ад следовал за ним...» — Откровение Иоанна Богослова, 6:8

***

Морозная заря медленно вползала в барак каторжников. Кое-кто ворочался на нары, но большинство спало, закутавшись в рваные полушубки и тоску. Родион Раскольников, прижав к груди потёртую папку Священного Писания, сидел на койке и глядел в пустоту. Голос поднимался из его груди сам собой, и ночь казалась живым сновидением, а старые кирпичные стены глухо слушали его смятой шёпот, когда он промолчал во тьме про себя древнее пророчество: «Пал, пал Вавилон...» Это завершалось в воображении картинами горящих городов, падших престолов и неудержимого бича греха. Расплющенные тяжёлые веки, как заслонки, едва дрожали, но библейский текст в его руках горел. На морозный лёд оконного стекла ложились призрачные тени, словно ангелы, — открылось видение: «И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали...» — его слабый голос прокатился по бараку, и в тишине этот благовест эхом повторила ночь. Вяжущее лицо Родиона бледнело: он словно понял, что в истлевающем мире ещё есть обещание обновления, но ныне мысли его тревожила не мирская тоска, а грядущее сокрушение. Шмыгнувший от жара ветерок поднял тут тихую возню. Колёсная дверь с лязгом открылась, и в проход шагнул Зосима — помятый старец-каторжник, один из немногих веровавших в Бога, сжатый ветхозаветной верой. Взгляд его остановился на Раскольникове, летящем мысленно сквозь сто вековые туманы битвы добра и зла. Он спросил шёпотом: — Что ты читаешь, Родион Романович? Резвые слова старца всколыхнули Родиона, вырвав его из библейского транса. — Больше будущего здесь нет, — пробормотал тот, — и уж тем более места страху перед антихристом. — Голос твой, о отец, как вихрь зимний... — он замолчал, уставясь усталыми глазами на чужое пепельное благоговение. — Безумец, — шутливо обратился к нему Зосима, — да успокой ты свою душу. Мы все причисляемся к лютым грешникам, горю ненавистным. Но что плохого в молитве перед рассветом? Раскольников ничего не ответил. Зосима отвернулся, и в тот же миг в барак вошёл Лобков — суровый непослушник. Грубиян прищурился на затихшего Раскольникова и, усмехнувшись, грубо выкрикнул: — Что ты там бормочешь про царства Небесные?! Чью бороду читаешь — свою или Божью? В эпоху железного века, батюшка, ни в Вавилоне печать не принесут в рот, ни без мечты — никуда! А ну, покажи нам эту «печать», от бездушных свершится — «всем положено будет начертание на чело и руку их, и никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание», — и Лобков хохотнул. Хохот Лобкова раскатился по бараку гулким эхом. Одни посмеялись, другие растерянно отворачивались. Родиона охватил жар унижения и гнева одновременно; он резко бросился к пришедшему. Едва не сбил с ног Лобкова, заслонив себя пылающим лицом и беспокойным взглядом. Кровь в нём закипела, руки сжались в напряжённый кулак, а голос, не по воле ещё дрогнув, пророчествовал сквозь сжатые губы: — Не смей глумиться, всезнающий антихрист! Я, может быть, и укоризнен, но не загублен — правда Божья живёт во мне! — воскликнул он свистком, заставив похолодевшую тишину содрогнуться. Лобков усмехнулся и пнул ногой свою нары. — Вот и герой из пустоты, — презрительно сказал он. — Да мало вам золотухи-то? Полюби нынче свою мудрость: родившись в камне, она быстро умрёт тут же, — и отшатнулся, смерив Раскольникова надменным взглядом. — Не учи нас сюда классам, батюшка. Ты царь? На печать показываешь праведный? Раскольников похолодел. В первый раз он по-настоящему увидел, как далеко искажены слова Евангелия в мире тюремной жестокости. Все погрузились в новую тишину, и только его тяжёлое дыхание раздавало эхо. Сердце громко стучало от предчувствия и возбуждения. В его взгляде вспыхнуло посвящение — святой огонь безумия. Он шагнул в сторону противника и, но с сдержкой в руке, коснулся стола тяжёлого котла. Голос вышел разорванным, как обрыв проклятого узилища: — Ах так? Хочешь печать? «Я больше, чем царь над прозябшими праведниками», — узрела его душа мыслью о себе. Он почувствовал, как чужая рука схватила его за плечо и швырнула назад. Раскольников рухнул, тяжко вздохнул, и глаза его завидели. Злобный смех не утихал: — Будешь разбирать нас по звёздному? — цепко приподнял он подбородок. — Видал ты кровь апокалипсиса, калека? — и яростно пнул ползучего, конвульсивного Раскольникова в бок. Боль от удара вырвала крик из груди Родиона. Казалось, сама земля заверещала: он переполз на колени, тяжело дыша и смятенно глядя на пол — на холодный мокрый камень. Сквозь туман сознания до него доходил конвульсивный плач, стоны, крики, кого-то пощипывавшего и клюнувшего ладонью. Но сам он едва чувствовал тело, погружённое в первую истерику; ядрёный страх, словно палач, выкорчёвывал из него старое сердце. Мир продыхал чуждым воздухом священного безумства. Из-за угла вышел, еле шепотом, Зосима — только его силуэт мерил серое пространство: — Фёдор, верь! — шептал старец, но эти слова попадали в горящую волью пустоту. Но он не слушал. Руками, дрожащими от напряжения, Раскольников поднялся на колени, заливаясь слезами бессильной ярости. Над бараком повисли тяжкие тучи ночи. «ОНИ идут!» — возбуждённо думалось ему. В догнивающем уме билась мысль о воскрешении и крови. Он прошептал срывающимся голосом: — Сколь угнетено и безвинно... но Судия придёт, и всё пустится вымощено... Музыка истощённого ветра перекликалась с его проклятьями. Он инстинктивно вспоминал строки из жизни святых безумцев: как они кричат о спасении, даже ломясь в этот мир. Горящее вино азарта витало в крови его. Вдруг над головой прорезала мрак вспышка: передумался небесный глас, и мир затрещал, как лёд при морозе. Из пустоты началась расправа слов: — Пала плоть и просия ложе Небесное, Новый свет миновал пустую землю! Он слышал, как кто-то за спиной повторял отрывок из святого текста с предписанием конца: — «Ты будешь наносить губительный мед на мечи праведников...» — мысленные слова рвались в голос. Мешая их хаотический гул коллективной истерики, Раскольников почувствовал подчинение воле, веющей через него. Видение кончилось. Он замолк, мученически проглотив имевшуюся внутри мысль об исступлении апокалипсиса. Заключённые кругом содрогнулись от его истерии. Кто-то смолк и прижал ладонь к сердцу, другие судорожно опустили глаза. Егоруха тихо поскользнулся к нему: — Родион Романович, — шепнул страстно, — Господи, помилуй! Что же ты творишь?! Родион поднял голову, в нём замерли и страх, и прекрасный консонанс безумия. Он знал: новорожденный анархист нужен только огню. Змеем сквозь время проскользнуло в нём униженное слово: «пророк». Все взгляды прикоснулись к нему, словно ждали его приговора. Его закатился, поглаженный лунным светом, лик — под крыльями юродства пролились страсти. Он верил и в это, и в другую колеблющуюся выдумку Чуда — что воздвигнет он святую идею жертвы ради ближних. Его глаза горели отречённым сиянием: праведник он или богохульник — он видел воскрешение, искал воскресение мира. Вокруг воцарилась тишина. По крайней мере, он освободил мир от дальнейшей матерщины, — подумал он дьявольским спокойствием, прикасаясь горячо к вопросу нераскрытых библейских пророчеств. Мрак за окнами баюкал кружения тщетности, от которой нужно вздохнуть последним днём.