Глава 1. Вымысел или реальность? Часть 2
17 июня 2025 г., 19:35
Тэхён шагал по улице, сжимая в кармане ключи так, что металл впивался в ладонь. Каждый шаг отдавался в висках тупой болью, будто кто-то методично бил молотком по наковальне прямо у него в черепе. Солнце, слишком яркое, слишком навязчивое, резало воспалённые глаза, заставляя щуриться даже сквозь женские очки с розовыми дужками — стянутые в панике с тумбочки в квартире Чонов. Мамины очки. Мысль о том, что он не только переспал с Чонгуком, но ещё и украл очки его матери, заставила его сжаться от стыда.
Но физический дискомфорт был ничем по сравнению с тем, что творилось в голове.
«Я переспал с Чонгуком. Я гей?»
Мысль всплывала снова и снова, как назойливый поплавок в мутной воде его сознания. Он стиснул зубы, пытаясь утопить её, но она выныривала, обрастая новыми «уликами», которые его же собственный предательский мозг услужливо подкидывал, словно пытаясь вбить гвоздь в крышку гроба его прежней жизни.
Нет, не может быть.
Ему же всегда нравились девушки! А им нравился он! Память лихорадочно перебирала лица: Лина́ из старшей школы с её шелковистыми волосами, Ми́на с третьего курса и её смех, как звон колокольчиков… Но мозг, подлый и коварный, тут же развернул калейдоскоп сомнительных моментов, выдернутых из глубин.
Десятый класс. Школьный физрук — мужчина под сорок, с бычьей шеей и руками, как канаты, обтянутыми смуглой кожей. Тэхён замирал у раздевалки, глазами вылавливая рельеф его спины под мокрой от пота майкой, когда тот наклонялся за мячом. Но это же просто потому, что тот был в отличной форме! Все парни завидовали его телосложению! Это же нормально!
Первый курс. Общага. Пьяная вечеринка после сдачи сессии. Марк, его сосед по комнате, гибкий, как кошка, с хищными скулами и вечно насмешливыми глазами. Они дурачились, бодались, пытаясь столкнуть друг друга с дивана. Марк засмеялся, запрокинув голову, обнажив горло, и Тэхён замер. Его взгляд зацепился за линию челюсти, а потом… он наклонился. Остановился в сантиметре от чужих губ, вдыхая запах дешёвого пива и чего-то острого, мужского. «Но они же просто баловались! Все перепили тогда!» — мысль билась в панике, но ощущение того мгновения — напряжённой близости, внезапного прекращения смеха Марка, его широко раскрытых глаз — вспыхнуло сейчас с пугающей ясностью.
Хосок после баскетбола. Капли пота, как роса, на висках и шее. Мокрые волосы, прилипшие ко лбу. Запах — едкий, солёный, живой, смесь пота, хлопка худи и его дезодоранта «Old Spice». Тэхён ловил этот запах, когда они сидели плечом к плечу в метро, и неосознанно вдыхал глубже, пока не замечал на себе удивлённый взгляд друга. Но это же просто приятный запах! Хосок его лучший друг, это естественно! Но сейчас это пахло доказательством.
«Чёрт», — прошипел он сквозь зубы, сглотнув ком в горле, ледяной волной растекающийся по всему телу. Что, если он всегда был геем и просто не замечал? Что, если все эти мелочи — не мелочи? Что, если где-то в глубине он всегда знал, но отчаянно гнал от себя?
Страх, густой и липкий, охватил его. Он остановился посреди тротуара, сжав кулаки до побеления костяшек. В груди кололо, дыхание сбилось на короткие, поверхностные глотки, а в голове гудело, как будто все пчёлы мира роятся у него в черепе.
Нет. Нет-нет-нет. Не может быть.
Тэхён заставил себя оглядеться, превратив тротуар в поле для эксперимента. Его взгляд вылавливал людей, анализируя реакцию с холодной, отчаянной тщательностью.
Парень лет двадцати пяти: высокий, атлетичный, в облегающей белой футболке, подчёркивающей рельеф груди и бицепсы. Шёл уверенно, размахивая руками. Тэхён впился в него взглядом, пытаясь поймать хоть искру — вожделение? Волнение? Хотя бы интерес?
Результат — ничего. Только констатация факта: крепкий парень. Ни тепла, ни трепета. Как смотреть на хорошо сделанную статую. Пустота.
Девушка в летнем платье лет двадцати. Стройные загорелые ноги, изысканный изгиб талии, грудь, ощутимая под тонкой тканью, мягкие каштановые волны до плеч. Она смеялась, запрокинув голову, обнажив шею, звонко и жизнерадостно. Тэхён направил на неё всё внимание, пытаясь вызвать в себе хотя бы тень того, что должен чувствовать гетеросексуальный парень.
И снова пустота. Красиво? Да. Привлекательно? Объективно — да. Но никакого внутреннего отклика. Ни капли желания, ни искры тепла. Как смотреть на прекрасную картину — восхищаешься техникой, но не хочешь ею обладать.
И тут… в голове снова всплыл Чонгук.
Не утренний, закутанный в одеяло, а вчерашний: голые плечи в полумраке, тепло кожи, ощутимое даже сквозь сон. Прерывистое дыхание. Стон — низкий, сдавленный, не его. Запах — цитрусовый гель и что-то ещё, мужское, родное, ужасно знакомое. Родинка под скулой, которую он вдруг вспомнил с пугающей чёткостью. Ощущение чужого веса, близости, которая не была дружеской…
Сердце Тэхёна взорвалось бешеной дробью. Гулкий стук заполнил уши, заглушая шум улицы. Кровь прилила к лицу, жаром охватив щёки и шею. Пальцы задрожали, ноги подкосились, мир закачался. Он схватился за холодный металл фонарного столба, чувствуя, как земля уплывает из-под ног. Горло сжалось спазмом, дыхание перехватило. Перед глазами поплыли чёрные пятна, смешиваясь с навязчивым образом голой спины Чонгука.
«Почему именно он?! Почему только при мысли о нём?!.»
Паника, чистая и животная, сжала его в тиски. Он прижался лбом к прохладному металлу столба, пытаясь вдохнуть, выдохнуть. Сердце колотилось так, что казалось — выпрыгнет из груди. Мысли путались, кружась вокруг одного имени, одной ночи, одного ужасающего вопроса о самом себе.
«Надо дойти до дома».
Он оттолкнулся от столба, шатаясь, как после нокаута, игнорируя любопытные взгляды прохожих. Каждый шаг был победой над слабостью в ногах. Каждая мысль, несмотря на все усилия, возвращалась к Чонгуку. К тому липкому стыду. К тем обрывкам «воспоминаний». К страшной догадке, которая гноилась внутри: а что, если он не просто совершил ошибку? Что, если он обнаружил в себе то, что всегда отрицал?
Дорога домой превратилась в путь на Голгофу, где каждый фонарный столб, каждая трещина в асфальте напоминали ему о его возможной ужасающей правде.
Наконец, знакомый подъезд. Запах старой краски, пыли и чего-то затхлого в лифте — обычно раздражающий, сегодня показался бальзамом. Это был его запах. Его гнездо. Ключ дрожал в пальцах, с трудом входя в замочную скважину, прежде чем щёлкнуть желанным звуком освобождения.
Запах жареных тостов с корицей ударил в нос, тёплый, маслянистый, бесконечно родной, смешанный со сладковатым паром ромашкового чая. Он замер на пороге, впитывая этот успокаивающий коктейль. Здесь не было стерильной чистоты комнаты Чонгука, пахнущей цитрусом и порядком. Здесь пахло жизнью, немного беспорядочной, но его. Здесь не было голых плеч под одеялом, не было воспоминаний-вспышек, выжигающих сознание. Здесь было тихо. Безопасно.
— Опять гулял? — Голос матери донёсся с кухни, ленивый, чуть хрипловатый от утренней сонливости, абсолютно лишённый упрёка. Как будто спрашивала о погоде.
Тэхён вздохнул, звук вышел сдавленным. Он сбросил нелепые чужие очки на тумбочку у входа, согнулся, чтобы стянуть кроссовки. Ноги гудят, вены пульсируют. Он побрёл на звук её голоса, волоча ноги, как после марафона.
Мама стояла спиной у плиты, немного полненькая фигура в знакомом клетчатом халате, подаренном им же пару лет назад на Новый год. Халат был потёртый на локтях, но уютный. Её короткие каштановые с проседью волосы торчали весёлыми вихрами, а мягкий свет из окна озарял её румяное доброе лицо, сосредоточенное на сковороде, где шипела яичница. Лучезарная. Вот единственное слово, плывшее в мыслях. Рядом с ней тревоги таяли, как снег на тёплой ладони. Рядом с ней он был просто сыном, а не парнем, который, возможно, переспал с младшим братом лучшего друга и теперь сходит с ума.
— Ну… Да, — выдавил он, опускаясь на стул у кухонного стола. Дерево прохладное под локтями.
— Голова болит?
Она не обернулась, ловко переворачивая яичницу лопаткой. Знающий вопрос. Опытный.
— Ужасно, — признался он, опуская голову на скрещенные на столе руки.
Лоб прилип к прохладному пластику скатерти. Блаженство.
Он слышал, как скрипнула дверца шкафчика, звякнула тарелка, налилась вода. Потом тёплое прикосновение к его руке. Он приподнял голову. Перед ним стоял стакан воды и знакомая белая таблетка.
— Пей.
Послушно. Как в пять, в десять, в шестнадцать лет. Она никогда не читала нотаций. Никогда не орала, даже когда он в шестнадцать ввалился домой под утро, пьяный в стельку, в рваной куртке, с разбитой губой и синяком под глазом после драки с какими-то подворотными гопниками, с которыми он тогда якобы тусовался, чувствуя себя крутым. Она молча помогла ему добрести до ванной, умыла окровавленное лицо тёплой водой, уложила в постель. А утром, когда он стонал от похмелья и боли, принесла тазик, таблетки и свежий хлеб. Без слов. Без осуждения. Только забота, тихая и неутомимая.
Как же он её любил за это. Любил до боли в груди, до чувства вины, что был такой сволочью в подростковые годы, а она всё терпела. Всегда была опорой.
— Тебе уже двадцать четыре, а я всё ещё тебя отпаиваю после твоих гулянок, — сказала она наконец, повернувшись к нему.
В руках — тарелка. Золотистые тосты с румяными краями, пышущая паром яичница-глазунья с лопнувшим желтком, кусочек помидора для цвета. Она поставила тарелку перед ним, а затем потрепала его по растрёпанным утренним волосам, как в детстве. Тепло её ладони прогнало последнюю дрожь. Ненадолго.
Тэхён хмыкнул, но внутри что-то остро сжалось, как тисками. Стыд. Глухой, тяжёлый. За вчерашнее. За возможное. За то, что он, взрослый мужик, снова тут, разбитый, а она, как всегда, спасает.
— Спасибо, мам.
Он схватил вилку, воткнул в желток. Тёплая маслянистая жидкость вытекла, смешавшись с белком. Он макнул в неё кусок тоста, засунул в рот. Хруст, теплота, знакомый вкус масла и поджаренного хлеба. Комфорт. Он закрыл глаза на секунду, позволяя этому вкусу безопасности заполнить его. Потом отхлебнул из стакана с чаем, что она молча поставила рядом. Травяной, слабый, успокаивающий.
Его взгляд скользнул по знакомой стене кухни. Остановился на единственной фотографии в простой деревянной рамке. Ему лет пять. Курчавый, улыбающийся во весь рот малыш, сидящий на коленях у молодой мамы. Мама обнимает его, прижавшись щекой к его голове, и смотрит в объектив сияющими, безмерно счастливыми глазами. На двоих. Только они. Отца на фото не было. Не было его вообще в их жизни.
Бросил. Когда Тэхёну было три года. Ушёл к другой — моложе, без ребёнка, без груза. Мама никогда не говорила о нём плохо. Никогда не рыдала навзрыд. Никогда не называла ублюдком вслух. Но он помнил. Помнил ночные бдения на кухне: силуэт у окна, тлеющую сигарету в руке (хотя она никогда не курила), тихие всхлипы, которые она глушила в ладони, думая, что он спит. Помнил, как в десять лет, роясь в старом шкафу, нашёл пачку писем. Корявый мужской почерк. «Прости», «Я ошибался», «Я подумаю о вас». Ни одного — «Как Тэхён?». Ни одного вопроса о сыне. Тогда, в десять, с комком ярости и боли в горле он поклялся себе: он не отец. Он никто. Бездумный ублюдок, выбросивший их, как мусор. А мама… Мама осталась. Выстояла. Стала для него и матерью, и отцом, и стеной.
Он доел тост, выпил чай до дна. Тревога, клубившаяся в груди чёрной тучей, потихоньку рассеивалась, уступая место усталости и смутному чувству вины. Рядом с ней он снова мог дышать почти ровно. Почти.
***
После полудня Тэхён замедлил шаг у входа в институт, вдыхая запах пыли, дешёвого кофе из автомата и свежей типографской краски с только что напечатанных методичек. Знакомый запах. Обычно он успокаивал. Сегодня онемел в горле комом ледяного страха. Он знал, что Хосок и Чонгук должны быть здесь. Лекция по макроэкономике была обязательной для их потока. Но глупая, слабая надежда шептала: «Может, оба с похмелья? Может, Чонгук стесняется? Может… пронесёт?» Надежда была предательницей. Он вошёл в здание. Спина напряжена, плечи подняты к ушам, взгляд скользит по полу, выискивая трещинки в плитке, как якоря спасения. Каждый смех в толпе студентов, каждый звонкий голос, похожий на Хосока, заставлял его вздрагивать, сердце ныряло куда-то под рёбра. «Вести себя нормально. Просто нормально». Он подошёл к своей привычной скамье в конце аудитории, сгорбился над конспектом, сделав вид, что углублён в кривые спроса и предложения. Буквы плясали перед глазами, сливаясь в абстрактные кляксы. Пальцы сжимали ручку так, что пластик впивался в кожу. «Нормально. Я просто Тэхён. Вчера был на вечеринке. Выпил. Похмелье. Всё как обычно». Тень упала на его тетрадь. — Ну у тебя и видок, дружище! Голос. Громкий. Неумолимо знакомый. Тэхён медленно поднял голову, чувствуя, как лицо деревенеет в натянутой маске спокойствия. Хосок стоял перед ним: руки в карманах рваных джинс, голова слегка наклонена, брови хищно приподняты. Ухмылка играла на губах, но глаза — тёмные, обычно беспечные — были пристальными, сканирующими. — Привет, — выдавил Тэхён, пытаясь улыбнуться. Получилось как у покойника. — С похмелья, знаешь ли… — Знаю-знаю. — Хосок махнул рукой, шлёпнулся на соседнее сиденье, развалившись с преувеличенной небрежностью. Его локоть больно ткнул Тэхёна в бок. — Но это не объясняет, куда ты свалил утром, как ошпаренный. Я проснулся — тебя нет. Чонгук что-то мычал про «рано ушёл». Ты чего, испугался, что я тебя прибью за то, что ты его кровать занял? Каждое слово — раскалённый гвоздь в сознание. «Свалил». «Испугался». «Кровать». Тэхён сглотнул. Слюна была густой, как стекловата. Паника, острая и липкая, полезла по горлу, сжимая его удавкой. — Я… Э-э… — Голос скрипел, предательски срываясь. — Мам… Мама звонила. Срочно. Воды… прорвало дома! Лопнула труба! Потоп! Пришлось мчаться! Он выпалил это торопливо, захлёбываясь, не глядя в глаза Хосоку. Ложь горела на щеках алым пятном. Хосок прищурился. Его взгляд сузился до щёлочек, становясь ещё острее, подозрительнее. — Потоп? — Он протянул слово. — В шесть утра? Тиски сжались сильнее. Мозг лихорадочно искал выход. Тэхён выдохнул, отчаянно разводя руками. — Знаешь, как это бывает? Воды по колено, соседи снизу орут… Дверь аудитории с грохотом распахнулась. — Тэхён-а! Хосок-а! Голос. Звонкий. Искренне радостный. Как нож по стеклу. Чонгук стоял в проёме, сияя. Глаза — большие, обычно чуть сонные по утрам — горели живым, почти восторженным блеском. Щёки порозовели, губы растянуты в широкой беспечной улыбке. Он выглядел так, будто выиграл Олимпиаду или съел солнце. Ни тени похмелья, усталости, смущения. Тэхёна будто толкнули под дых. Воздух вырвался из лёгких со свистом. В глазах помутнело. «Он доволен?! Что он знает? Что было? Он рад этому?!» — Привет… — прохрипел Тэхён, чувствуя, как жар заливает всё тело до кончиков ушей. Чонгук легко подскочил к ним, уселся рядом, его плечо тепло прижалось к руке Тэхёна. Контакт ощутился как ожог. Тэхён дёрнулся, отпрянув к стене, будто укушенный. — Ой! — Чонгук рассмеялся, не обидевшись. — Ты чего? Вопрос повис в воздухе. Хосок молча наблюдал, его взгляд метался между ними, становясь всё тяжелее, всё непроницаемее. «Он что-то видит. Чувствует». Паника сжала горло стальным обручем. Мысли закрутились вихрем, сбиваясь в один крик: «Бежать! Сейчас же!» — Мне… — Тэхён вскочил так резко, что стул грохнулся на пол. Все взгляды в аудитории устремились на него. — Мне срочно! Очень срочно! Прямо сейчас! — Куда?! — хор Хосока и Чонгука пробил гул аудитории. Недоумение. Испуг в глазах Чонгука. Холодная напряжённость во взгляде Хосока. — В… В туалет! — выпалил Тэхён, хватая рюкзак с такой силой, что молния расстегнулась, вываливая тетради. — Или… нет! К декану! Срочный вызов! Простите! Он не стал поднимать бумаги. Не посмотрел назад. Рванул к выходу, расталкивая удивлённых студентов, чувствуя на спине два прожектора — растерянный Чонгука и тяжёлый, подозрительный Хосока. Коридор. Бег. Стук собственного сердца в висках, ушах, горле. Туннельное зрение. «Он улыбался. Сиял. Будто… Будто что-то хорошее случилось. С нами. Со мной. Он знает. Он точно знает и… рад. Боже, он рад?! Что это значит? Что тогда случилось на самом деле? Что я сделал?» Вопросы гнались за ним по пятам, острее и страшнее любой физической погони. Он выбежал на улицу, слепо нырнул в первый переулок, прислонился к шершавой стене, задыхаясь. Пот заливал глаза, руки тряслись. Он сбежал. Но самое страшное — непрояснённая правда, довольное лицо Чонгука и тяжёлый взгляд Хосока — осталось с ним. Везде.***
Тэхён с диким воплем швырнул в стену пустую банку из-под колы (валялась рядом). Звон эхом разнёсся по переулку. Стая голубей взметнулась с карниза с возмущённым воркованием. — Идиот! — прошипел он сам себе, схватившись за голову. — К декану?! Срочный вызов?! Ты хоть слышал, что нёс?! Ты вообще мозги имеешь?! В данной ситуации — очевидно, нет. Имел только паническую атаку размером с цунами, кризис идентичности, сгоревшие мосты перед лучшим другом и абсолютный рекорд по позорному бегству из аудитории. А дальнейший план действий, составленный перегретым мозгом: не возвращаться на пары. Никогда. Сменить имя и уехать в Тибет. Стать монахом. Или… прикинуться мёртвым. А начать с сообщения маме: «Сын попал под трамвай. Кости целы, но гордость разбита вдребезги. Прости».
