Прости, я трахнул твоего брата

      Семь дней. Всего неделя, промелькнувшая как пыль на ветру. И непостижимым, почти издевательским образом, все вдруг встало на свои места. Будто и не было этого леденящего душу месяца – когда Хосок превратился в мраморную статую, отворачивавшуюся при звуке шагов Тэхёна, а сам Тэхён… просто испарился, растворился в затхлом запахе дешевого алкоголя и собственного отчаяния. Теперь же… Теперь они снова были тусовкой. Нерушимой троицей. Хосок, Тэхён и Чонгук. Они перебрасывались словами, пусть и не грохоча прежним бесшабашным смехом, пусть между ними висела незримая паутина осторожности, сотканная из невысказанного стыда и боли, но они общались. Ходили на пары. Порой даже вместе, как раньше, завтракали в столовой.       И эта видимость нормальности, это внезапное, слишком гладкое «всё наладилось» – оно душило Чонгука изнутри.       Внешне он держался. Улыбался знакомым в коридорах – широко, по-прежнему «солнечно», будто ловил лучи невидимого солнца. Отшучивался на безобидные подколки одногруппников, хотя смех звучал чуть реже и как-то… механичнее. Кивал профессору на лекциях, старательно выводя формулы в конспекте. Но под этой тонкой, натянутой, как барабанная перепонка, пленкой нормальности, в глубине его существа, бушевал ураган. Нервозность гнездилась где-то под самыми ребрами, тяжелым, колючим комом. Маленький, дикий зверек с острыми когтями, который царапался и метался каждый раз, когда он видел их вместе. Когда ловил обрывки их приглушенного разговора, обмен красноречивыми взглядами – взглядами, полными какого-то общего, чужого ему знания.       Монотонный голос профессора гудел где-то вдалеке, слова сливались в бессмысленный поток. Чонгук старательно выводил в конспекте: «Инфляция спроса… кривая Филлипса…». И вдруг – он увидел. Увидел свою собственную руку, сжимающую ручку. Пальцы. Они слегка, почти неуловимо, дрожали. Легкий тремор, передающийся тонкому стержню ручки, заставлял буквы плясать на бумаге. Он замер. Холодная волна стыда и страха прокатилась по спине. Он резко сжал кулак под столом, так сильно, что ногти впились в ладонь, оставляя глубокие полукруги. Боль – острая, реальная – на миг отвлекла. "Прекрати. Все нормально. Все наладилось." Но рациональные доводы, как хрупкие стеклянные шарики, разбивались о каменную стену его подозрений, возведенную за эту неделю. Дрожь не унималась. Она была физическим воплощением той тревоги, что разъедала его изнутри.       Вернувшись той ночью с гаражей, брат не выглядел так, как ожидал Чонгук (или, возможно, тайно боялся увидеть – изможденным, раздавленным?). Нет. Хосок был… другим. Не сломленным, а скорее – переродившимся. Задумчивым. Спокойным, но не легким, а тяжелым. Как человек, сбросивший со спины валун, но осознавший, сколько костей тот переломал при падении. И этот его новый взгляд! Когда он смотрел на Чонгука теперь… Это был не прежний, слегка рассеянный, братски-опекающий взгляд. Нет. Это был пристальный, анализирующий взгляд. В нем читалась странная, невыносимая смесь: глубокая, почти болезненная жалость, горькое сожаление и… что-то еще. Что-то невысказанное, словно Хосок видел сквозь него, знал какую-то сокровенную, постыдную правду о нем, которую сам Чонгук боялся признать. Этот взгляд заставлял кровь стынуть в жилах, а кожу покрываться противными мурашками.       И поведение! Хосок перестал быть ледяной глыбой по отношению к Тэхёну. Он перестал отворачиваться, игнорировать, делать вид, что того не существует. Более того – между ними возникло что-то новое. Какая-то связь. Невидимая нить понимания, протянутая через пропасть их ссоры. Они обменивались словами – короткими, осторожными, но словами. Кивали. Иногда даже садились рядом, и тогда пространство между ними вибрировало от невысказанного. У них был секрет. Общий, важный, страшный секрет, от осознания которого у Чонгука сжималось горло и холодело внутри, как в промозглом подвале. Когда он, набравшись смелости (или отчаяния?), пытался осторожно, будто нащупывая минное поле, спросить: «Хосок-а… Той ночью… Вы… о чем говорили?», брат отвечал не глядя, с этой новой, непривычной мягкостью, которая резала хуже крика: «Да, Гук. Просто… разобрались. Все нормально».       И он. Тэхён.       Как призрак из небытия, он возник в универе. Бледный, прозрачный, будто его вымыли кислотой. Глубокие, лиловые тени под глазами не скрывал даже смуглый оттенок его кожи – они были как клеймо, как свидетельство того ада, в котором он побывал. Исчезла его прежняя, чуть наигранная бравада, громкий смех, размашистые жесты. Он сжался. Съежился. Стал тихим. Осторожным до робости. Походил на побитого пса, ждущего очередного удара, но все же робко подползающего к людям. Но он был здесь. Физически присутствовал. И его глаза… Боже, его глаза! Каждый раз, когда их взгляды невзначай сталкивались в тесном коридоре между парами или в полумраке лекционной аудитории, Чонгук ловил на себе этот взгляд. Быстрый, как укол шприца. Нервный, полный немого, мучительного вопроса, вины и… чего-то еще. Чего-то теплого и пугающего одновременно. Чего-то, что Чонгук отчаянно боялся опознать как надежду. Этот взгляд сбивал с толку, как удар в темноте. Пугал своей интенсивностью. И… бесил. Бесил своей непонятностью, своей навязчивостью.       Перед входом в универ царила утренняя суета. Студенты кучковались, смеялись, торопливо докуривали перед парами. Чонгук прислонился к холодной бетонной стене, стараясь не смотреть на Хосока и Тэхёна, стоявших чуть поодаль. Он затянулся своей одноразкой – сладковатый, искусственный арбузный дым раздражал горло, но давал хоть какую-то иллюзию контроля. Хосок курил свой вишневый «Чапман», дымок струился ровными кольцами. Тэхён нервно теребил пачку «Мальборо» шоколадно-мятных – его любимых, которыми он раньше хвастался как «изысканный вкус». Сейчас он затягивался резко, глубоко, будто пытался заглушить что-то внутри. Мята смешивалась с горьковатым шоколадом и ноткой его собственной тревоги – Чонгук уловил этот запах, знакомый и вдруг чужой.       Тишина между ними была гулкой, натянутой. Чонгук чувствовал каждый нерв, каждую мышцу в своем теле, зажатые как пружина. Что-то было не так. Эта внезапная "нормальность", эти тихие разговоры брата с Тэхёном, их странные взгляды – все складывалось в неясную, тревожную картину, которую он не мог разгадать. Нервозность, та самая зверушка под ребрами, копошилась с удвоенной силой. Он сосредоточился на ощущениях: холод бетона сквозь тонкую ткань куртки в спину, шершавый фильтр сигареты на губах.       И тут Хосок нарушил тишину. Не глядя на Тэхёна, больше в пространство, он бросил небрежно, будто сквозь зубы:       — Тэхён-а, сгоняй до магаза? Энергос взять.       Тэхён вздрогнул, словно его толкнули. Отрывисто кашлянул, затушив недокуренную сигарету о стену с какой-то лишней резкостью. Его глаза метнулись к Хосоку, потом к Чонгуку, потом снова к Хосоку – растерянные, вопрошающие.       — Э? Энергос? А... ну да. Я... щас, — пробормотал он, делая шаг в сторону магазина, но явно не понимая подтекста. Просто автоматическая реакция на просьбу друга. Старый рефлекс.       Хосок тяжело вздохнул, почти незаметно покачал головой, как бы раздраженно поправляя недогадливого щенка. Он повернулся к Чонгуку, и его взгляд стал нарочито легким, почти бытовым:       — Чонгук-а, сходи с ним, а? Возьми себе тоже чего-нибудь. Пирожок там, шоколадку. Или тоже энергос.       Щелчок.       В голове у Чонгука что-то громко щелкнуло. Он увидел. Увидел этот мгновенный обмен взглядами, этот немой диалог.       «Ну же, иди!»       «Что? Один? С ним?»       «Да, дурак, именно так!»       И финальный кивок, почти невидимый, но для Чонгука громче крика: «Давай, это твой шанс!»       Подозрения, копившиеся неделю, слились в одно ядовитое, кристально ясное понимание. Сценарий. Им прописали сценарчик. Хосок – режиссер. Тэхён – неумелый актер. А он, Чонгук, – объект манипуляции. Игрушка. Их жалость и их эксперимент материализовались в этой дурацкой просьбе сходить за энергетиком.       Прежде чем Чонгук успел что-то сказать – отказаться, огрызнуться, просто повернуться и уйти – Тэхён взвился. Буквально. Как будто в него воткнули штепсель и ударили током. Его апатия, осторожность – все куда-то испарилось, сменившись неестественной, лихорадочной активностью.       — Да-да, пошли, Чонгук-а! — его голос прозвучал на полтона выше обычного, фальшиво-бодро. — Быстро сгоняем! Я знаю, там новые пончики с кремом, ты любишь! Или сникерс? — Он уже был рядом, его рука с неожиданной силой схватила Чонгука за предплечье, чуть выше локтя. Хватка была горячей, влажной от нервного пота, и невероятно цепкой. — Пошли быстрее, а то опоздаем на пару!       И он поволок его. Не просто пошел рядом, а именно поволок, с той самой неестественной резвостью «заведенного моторчика». Его шаги были слишком широкими, быстрыми, будто он убегал от чего-то позади или рвался к чему-то впереди. Чонгук едва успевал переставлять ноги, его рука была зажата в стальных тисках тэхёновой хватки. Он почувствовал, как кровь приливает к лицу – от неловкости, от унижения, от ярости. Этот приступ неестественной бодрости, эта нарочитая «забота» о пончиках, этот физический контакт – все было фальшиво, как дешевая театральная постановка. И самое ужасное – он видел, как Тэхён украдкой бросил взгляд через плечо, на Хосока. Ищущий взгляд: «Я правильно делаю? Я молодец?»       Холодная волна презрения захлестнула Чонгука. Он не сопротивлялся, позволил себя тащить первые несколько шагов. Его тело стало деревянным, только сердце колотилось где-то в горле, а в ушах стоял гул. Он чувствовал каждое прикосновение пальцев Тэхёна сквозь ткань куртки – они горели, как пять маленьких угольков стыда и отчаяния. Чувствовал запах его нервного пота, смешанный с остатками шоколадно-мятного табака и дешевого одеколона. Чувствовал эту жалкую, суетливую энергию, которой Тэхён пытался заполнить пугающую пустоту между ними.       Тэхён рванул вперед так стремительно, что Чонгук едва не споткнулся о неровную плитку. Его шаги были не просто широкими – они были рваными, как будто кто-то внутри него дергал за ниточки, заставляя двигаться рывками. Предплечье Чонгука, зажатое в хватке Тэхёна, горело. Не от боли, а от интенсивности контакта, от неожиданности. Пальцы Тэхёна впивались в ткань куртки и мышцу под ней – твердые, нервные, влажные от пота, который проступал сквозь тонкую ткань рукава. Чонгук чувствовал каждое сухожилие, каждый напряженный мускул в этой руке, которая тащила его сквозь утреннюю толпу.       И тогда... случилось. Пока они шли, балансируя на грани бега, рука Тэхёна внезапно сдвинулась. Не сползла случайно, а намеренно, плавно переместилась вниз по его руке. Предплечье... запястье... и вдруг – ладонь. Теплая, шершавая от гитарных струн и жизни, ладонь Тэхёна накрыла его собственную. Пальцы – длинные, сильные, чуть неуклюжие в своем порыве – вплелись между его пальцами и сжали. Крепко. Уверенно. Как будто так и должно быть.       Мир Чонгука взорвался и схлопнулся одновременно. Все звуки – гул толпы, смех, сигнал машины – отступили, заглушенные оглушительным грохотом собственного сердца, которое бешено колотилось где-то в горле, угрожая выпрыгнуть. Кровь прилила к лицу волной жара, залив щеки густым, предательским румянцем. Он почувствовал, как по спине побежали ледяные мурашки, а внутри все сжалось в тугой, дрожащий узел. "Он... держит меня за руку. Намеренно. Не как друга... а вот так. Переплел пальцы. Почему?" Мысли метались, как перепуганные птицы в клетке.       Тревога, подозрения, неделя нервного напряжения – все смешалось с диким, ослепляющим вихрем смущения и... надежды. Предательской, опасной надежды, от которой кружилась голова и перехватывало дыхание. Он отчаянно пытался вдохнуть глубже, сглотнуть ком в горле, не думать. Это ничего, это случайность, он просто не думает, он торопится, он нервничает... Но его пальцы, предательски, слабо ответили на сжатие, прежде чем разум успел их одернуть.       Резкая перемена освещения – они ворвались в прохладную, ярко освещенную лампой дневного света лавку. Запах свежего хлеба, кофе, пластиковой упаковки. Тэхён, будто очнувшись, отпустил его руку. Резко. Без предупреждения. Как будто обжегся. Тепло исчезло мгновенно, оставив ладонь Чонгука странно холодной, пустой, обманутой. Он судорожно сжал кулак, чувствуя, как на месте, где секунду назад были пальцы Тэхёна, все еще горит кожа. Он почти швырнул эту предательскую ладонь в глубину кармана куртки, пряча ее, как улику преступления. "Глупость. Какая глупость."       Тэхён уже был у витрины с выпечкой. Его движения были теперь сосредоточенными, почти механическими. Ни тени той лихорадочной энергии, что была секунду назад. Он взял щипцы, аккуратно подцепил шоколадный пончик, капающий глазурью, затем карамельный, и положил их в маленький бумажный пакет. Повернулся. На его лице была самая обыкновенная улыбка. Не смущенная, не теплая, не тайная. Просто... вежливая. Рассеянная. Улыбка человека, покупающего завтрак.       — Вот, — сказал он, протягивая пакетик. Голос был ровным, спокойным, абсолютно будничным. — Такие будешь? Вроде свежие.       Удар был физическим. Чонгук буквально почувствовал, как что-то тяжелое и холодное падает ему в живот. Все его мгновенные, ослепительные фантазии – о намеке, о чувстве, о возможном прорыве – рассыпались в прах. Как друзья. Только как друзья. Или даже... как младший брат друга, которого просто угостили пончиком. Жар смущения на его щеках превратился в жгучий стыд. Стыд за свою собственную, нелепую, жалкую реакцию. За то, что он позволил себе на секунду поверить в нечто большее. За то, что его пальцы ответили на это ничтожное, ничего не значащее прикосновение.       — Да... — выдавил он, голос звучал чужим, приглушенным, как из-под воды. Он не смотрел в глаза Тэхёну, боясь увидеть там безразличие или, что хуже, вопрос. — Спасибо.       Он взял пакетик. Сладость глазури, доносящаяся из него, внезапно показалась удушающе приторной, почти тошнотворной. Он отчаянно пытался собрать осколки своего самообладания. Дыши. Просто дыши. Ничего не случилось. Но внутри бушевал хаос, усиленный этим горьким осознанием: "Это всё мои фантазии". А главный, мучительный вопрос, от которого не было спасения: "Зачем тогда он взял меня за руку?" Холод в пустой ладони стал невыносимым напоминанием о мгновении, которое обернулось жестоким самообманом. Хаос не утих. Он стал только громче, ядовитее, безысходнее.       Они двинулись дальше, к яркому холодильнику с энергетиками. Холодный воздух бил в лицо, но Чонгук все еще чувствовал жар на щеках и странную пустоту в ладони. Тэхён открыл стеклянную дверцу, взял свой привычный терпко-цитрусовый. Потом без колебаний схватил вишневый – явно для Хосока. Его движения были уверенными, деловыми. Затем он обернулся к Чонгуку:       — Тебе какой?       Чонгук машинально скользнул взглядом по полкам. Его глаза невольно зацепились за высокую, стильную банку с матовым черным дизайном – «Black Dragon», редкий корейский бренд с экстрактом гуараны и женьшеня. Его любимый. Невероятно бодрящий, с глубоким, сложным вкусом темных ягод и... дико дорогой. Почти вдвое дороже обычных. Он всегда смотрел на него с легкой тоской, копил на особый случай, но сегодня точно не тот день. Его пальцы сами потянулись к более скромной, дешевой банке с ярким арбузным рисунком – привычному, но такому приторному...       — Эту, наверное... — начал он, уже касаясь холодного пластика.       — Бери «Дракона», — прозвучало тихо, но твердо.       Чонгук замер. Его рука зависла в воздухе. Он медленно повернул голову.       Тэхён стоял рядом. В его руке уже была та самая, черная, желанная банка «Black Dragon». Он протягивал ее Чонгуку. И все в этом жесте было... не так. Глаза Тэхёна, обычно избегающие прямого взгляда, были прикованы к нему. Но не настойчиво, а... мягко. В их темной глубине светилось что-то неуловимое – нежность? Забота? Тревога? И этот голос... Он звучал тише, теплее, чем минуту назад. Не команда, а... предложение.       Почти шепот:       — Бери, Чонгук-а. Я куплю.       И тут случилось нечто, от чего у Чонгука перехватило дыхание. Тэхён смутился. Явно. Неприкрыто. Его взгляд, только что такой открытый и мягкий, вдруг стремительно опустился вниз, будто его притянул узор на плитке пола. Легкий, едва заметный румянец проступил на его скулах, обычно таких смуглых. Он даже слегка отвел протянутую руку с банкой, будто сомневаясь, не перегнул ли.       Чонгук впал в полнейший когнитивный диссонанс.       Мысли неслись вихрем, сталкиваясь и разбиваясь. Тревога, подозрения, остатки смущения от держания за руку – все смешалось с новым, оглушающим недоумением. Это было так... неуместно. Так непохоже на прежнего Тэхёна, на того, кто минуту назад угощал пончиками с будничной улыбкой. Этот жест – заметить его мимолетный взгляд на дорогую банку, купить именно ее, предложить так тихо и... смущенно – ломал все шаблоны. Он машинально взял холодную, матовую банку «Black Dragon». Пластик был шершавым под пальцами. Вес банки казался нереальным. Он не мог отвести глаз от Тэхёна, который все еще смотрел куда-то в сторону, в пол, явно собираясь с мыслями, его уши явно горели.       — С-спасибо... — прошептал Чонгук, голос предательски дрогнул. Он чувствовал, как его собственные щеки снова начали пылать в ответ на это необъяснимое смущение Тэхёна.       Тэхён кивнул, резко, не глядя, и быстрым шагом направился к кассе, будто убегая от неловкости, которую сам же создал. Чонгук поплелся следом, сжимая в одной руке пакет с пончиками, в другой – тяжелую, холодную банку, которая теперь казалась символом полнейшей неразберихи в его голове.       У кассы Тэхён выложил все: свой энергетик, для Хосока, «Black Dragon» Чонгука и пакет с пончиками. Кассирша пробила покупки. Тэхён достал кошелек, отсчитал купюры – быстро, деловито, уже без тени смущения. Он оплатил всё. Без колебаний. Без комментариев. Как что-то само собой разумеющееся.       Чонгук стоял рядом, наблюдая, как Тэхён забирает сдачу и пакет. Он чувствовал себя абсолютно потерянным. Подарок? Жест вежливости? Исполнение странного поручения Хосока? Или... что-то еще? Почему тогда это смущение? Почему тот странный, теплый взгляд?       Он взял свой пакет с кассы, пальцы снова случайно коснулись пальцев Тэхёна. Оба вздрогнули и отдернули руки, как от огня. Тэхён снова избегал его взгляда.       Чонгук вышел из магазина на яркий свет дня, держа в руке дорогой энергетик, который теперь казался не напитком, а воплощением загадки. Хаос в его груди не утихал. Он только усилился, наполнившись новыми, мучительными вопросами. Сигналы были. Но какие? И кому верить: глазам, видевшим смущение, или разуму, кричащему о нелепости происходящего? Он был в полном, оглушающем ауте.

***

      Вечер опустился на город бархатным покрывалом, окрашивая небо в глубокие синие и лиловые тона. Асфальт у выхода из университетского корпуса еще отдавал остаточным теплом долгого дня, но воздух уже звенел прохладой. Чонгук стоял в тени высокого клена, делая вид, что погружен в ленту новостей на телефоне. Экран светил ярким пятном в наступающих сумерках, но буквы были лишь размытыми черточками перед его глазами. Все его внимание, все нервы были прикованы к фигурам в десяти шагах от него. Хосок и Тэхён задержались у массивных дверей кафедры, оживленно разговаривая с профессором Кимом о предстоящей сессионной вакханалии. Чонгук ловил каждое движение периферийным зрением: жест профессора, кивок Хосока, как Тэхён переминался с ноги на ногу. Его собственное сердце стучало неровно, тревожно, подпитывая зверька нервозности под ребрами.       Профессор наконец ушел, помахав рукой. И в тот же миг, как только его фигура растворилась в вечерней мгле, атмосфера между оставшимися друзьями резко изменилась. Они не расходились, а, наоборот, сблизились, образовав замкнутый, напряженный круг. Хосок что-то говорил Тэхёну – быстро, сжато, подчеркивая слова резкими, отрывистыми жестами. Его лицо, обычно открытое и улыбчивое, было сосредоточенным, почти суровым, брови сведены к переносице. И самое главное – он несколько раз коротко, но отчетливо кивнул в сторону Чонгука. Каждый кивок был как удар крошечного молоточка по натянутым нервам наблюдателя.       А Тэхён... Тэхён слушал. Внимательно, поджав губы так, что белели их края. Он не перебивал, лишь изредка кивал в ответ. Но его взгляд... Его взгляд был беспокойным. Он скользил по лицу Хосока, впитывая слова, а затем – быстрыми, украдчивыми, почти виноватыми взмахами – убегал в сторону Чонгука. И снова... он покраснел. Не так ярко, как днем в магазине, когда щеки пылали маками, но достаточно явно. В скупом свете уличных фонарей его обычно смуглые скулы приобрели более темный, теплый оттенок, а кончики ушей горели алым. Чонгук напряг зрение до боли, сомневаясь: "Мерещится?"       Сердце Чонгука забилось сильнее, учащенно и тяжело, как будто пытаясь вырваться из груди. Эта картина – их тайная беседа в двух шагах от него, эти указующие кивки Хосока в его сторону, это необъяснимое смущение Тэхёна – складывались в жуткую, неразрешимую головоломку. Нервозность под ребрами взметнулась, посылая ледяные мурашки вниз по позвоночнику. Он судорожно уставился в экран телефона, пытаясь сделать вид, что увлечен, но изображение прыгало и двоилось. Он видел только силуэты, кивки, горящие уши.       И вдруг Тэхён оторвался. Не попрощавшись, не кивнув, а резко развернулся на каблуках и пошел прямо на него. Шаги были быстрыми, решительными, почти военными, но выражение лица... Оно выдавало странный коктейль: решимость, смущение и что-то еще – тревогу? Стеснение? Его глаза, обычно такие выразительные, были прикованы к земле перед ногами, лишь изредка мельком поднимаясь, чтобы метнуть быстрый, нервный взгляд на Чонгука и тут же отскочить. Хосок остался стоять на месте, засунув руки глубоко в карманы джинсов, и наблюдал. На его лице читалось нечто среднее между выжиданием и... одобрением? Как тренер, смотрящий на подопечного перед выходом на ринг.       Тэхён подошел очень близко. Настолько, что Чонгук почувствовал легкое дуновение его дыхания и отчетливый запах – смесь шоколадно-мятного дыма от недавней сигареты, дешевого, но знакомого одеколона и чего-то неуловимого, чисто тэхёновского, теплого и мужественного. Чонгук машинально опустил телефон, экран погас. Он чувствовал, как напряглись все его мышцы.       — Чонгук-а, — голос Тэхёна прозвучал чуть выше обычного, с легкой хрипотцой напряжения. Он упорно не смотрел ему в глаза. Его взгляд скользил по воротнику его куртки, по лямке рюкзака, по узору на плитке под ногами – куда угодно, только не в лицо. — Хосок... — Тэхён сглотнул, — ...он задержится тут. Ему надо еще кое-что обсудить. — Пауза. Короткая, но звенящая. Чонгук видел, как пальцы Тэхёна непроизвольно сжались в кулаки, белея костяшками, потом резко разжались. Тэхён сделал микродвижение вперед, сокращая и без того крошечную дистанцию. — Так что... пошли вместе? Я... — Он запнулся. Снова сглотнул. Голос стал тише, но четче, словно он выталкивал слова силой: — Я тебя провожу.       "Я тебя провожу".       Фраза не просто повисла в воздухе – она ударила. Как обухом по голове. Звонкая, чужеродная, абсолютно нелепая в этом контексте. Чонгук физически почувствовал, как воздух перехватило у него в горле. Сердце на мгновение замерло, а потом рвануло в бешеный галоп.       В его памяти мгновенно всплыли сотни вечеров. Они шли домой. Потому что путь совпадал. Потому что было удобно. Потому что они были друзьями. Это было обыденно, как дыхание. Максимум, что звучало: "Пойдем?", "Пошли домой", "Айда". Иногда просто молчаливый шаг в сторону выхода – и оба понимали. "Проводить"... Это слово было из другого лексикона. Из мира свиданий, где парень проявляет галантность, провожая девушку до подъезда. Из ситуаций, когда темно и страшно и нужен сопровождающий. Оно несло в себе оттенок заботы, особого внимания, намеренного жеста, выходящего за рамки простого совместного пути. Оно подразумевало неравенство – того, кто защищает, и того, кого защищают. Оно было... интимным. И абсолютно неприменимым к ним. К их дружбе. К их равенству. К их обыденности.       Шок был оглушающим. Внутри бушевал хаос из непонимания, гнева на эту игру, предательской надежды и острого стыда за собственные мысли. Но внешне... Внешне сработал рефлекс. Его "солнечная" маска, годами отточенная, включилась на автопилоте. Уголки губ сами собой потянулись вверх в легкую, будничную улыбку. Он просто кивнул. Коротко, один раз. Голос, к его собственному удивлению, звучал ровно, спокойно, даже слегка безразлично:       — Ага. Пойдем.       Он сделал первый шаг, не глядя на Тэхёна, поворачиваясь к знакомой дороге. Не давая себе ни секунды на раздумья, на вопросы, на протест. Просто пошел. Тэхён мгновенно встроился рядом. Не просто пошел в том же направлении, а шагнул так, что их плечи едва не соприкоснулись. Чонгук всем телом чувствовал его присутствие: тепло, исходящее от его руки; знакомый, сбивающий с толку запах; почти осязаемое нервное напряжение, которое вибрировало в воздухе вокруг Тэхёна. И он видел. Краем глаза он уловил, как Тэхён, сделав пару шагов, украдкой обернулся, бросив последний взгляд на Хосока, все еще стоящего у входа. Хосок. Который едва заметно, но совершенно отчетливо кивнул в ответ. Этот немой обмен взглядами, этот кивок – они были как нож, вонзенный в самое сердце Чонгука.       Они зашагали по тротуару, погружаясь в густеющие вечерние тени. Фонари бросали на асфальт островки желтого света, между которыми лежали полосы глубокой синей темноты. Молчание висело между ними, тяжелое, гулкое, густое как смог. Каждый их шаг – синхронный, вынужденно близкий – отдавался в ушах Чонгука гулким эхом. В голове роились, сталкивались и взрывались одни и те же вопросы: "Провожу... Зачем? Что он хотел этим сказать? Что это за игра?" Подозрения, гложущая тревога и это дурацкое, предательское смущение от нелепого, интимного слова "провожу" смешивались в ядовитый, дурманящий коктейль. Он был в шоке. В полном, оглушающем, парализующем ауте. Его мир перевернулся за один вечер. И единственное, что он мог делать – это идти дальше. Идти и изо всех сил притворяться, что ничего необычного не происходит. Что он не видит этих красноречивых взглядов. Не слышал этого странного слова. Не чувствует, как рядом шагает человек, чье поведение превратилось для него в самую мучительную и непонятную загадку на свете.