Змеиный год

Джисону так больно. Даже лежать и дышать. Он чувствует, как его тело ворочают с боку на бок, обмывают водой и втирают масла, продавливая синяки, но боли от этого ни больше и ни меньше, она всё так же есть каждое мгновение его жизни после того, как в их дом ворвались среди ночи и вытащили его, сонного и непонимающего, к злобной толпе с огнём в руках. Ему вымывают грязь из волос и расчесывают кудри, раздражая горящий скальп – его волокли до храма, не давая встать на ноги, отчего кожа на коленях и голенях стёрлась в кровь. Кольца холодят опухшие сломанные пальцы, обруч сжимает голову, серьги оттягивают только что пробитые мочки ушей, а браслеты на ногах и руках пригвождают Джисона к земле своим драгоценным весом. Разбитые губы трескаются от сухости, и руки прикладывают к ним мокрую ткань, стирая кровь и смачивая. Джисон хрипит, пытаясь выпросить хоть каплю воды. Тёплый мокрый край кружки бьётся о зубы, и Джисон благодарно пьёт глоток за глотком горькое травяное варево, пока кружку не отнимают. И боль после этого уходит, отступает за туман в голове, а тело больше не ощущается, даже веки не поднять и пальцами не пошевелить. Джисон качается в дурманном мареве, лениво ворочая мыслями, чтобы не уплыть в сон. Как же всё не вовремя. Змеиный год на пороге, сулящий несчастья и холодную долгую зиму. Нужно готовить огонёк в доме, прося у богов удачи, и нести в храм свежую рыбу и оставшийся в закромах с лета жемчуг, а не спать беспробудным сном. Скоро все пойдут к дубу, провожая жертву Великому Змею, которая задобрит его своей кровью, и Джисон должен знать, что это не Феликс, не его друг, сияющий, словно золотая монетка. Змеиный год наступает раз в десять лет – долгий срок, чтобы помнить каждую жертву и её черты. Даже старики по прошествии времени не могут сойтись на том, кто пошёл подарком на откуп змеиному божеству. Тому не важно, пошлют ли к нему парня или девушку – какая разница, кого сожрать, если это свежее мясо молодого и полного сил человека, который пережил всего пятнадцать-двадцать зим и только начал входить в зрелость? Может, ему и красота не нужна, это уже жрецы придирчиво рыскают по толпе и отбирают достойного такой чести. Феликса всю зиму от страха трусило с момента, как на праздновании солнцестояния он словил на себе внимательный взгляд Верховного из-под кустистых седых бровей. Джисон прижимал перепуганного друга к себе и качал в руках, шепча, что всё будет хорошо. Его младшей сестре и тринадцати нет, старшая вышла замуж, а если и Феликсу до весны жену не подыщут, то родители смогут откупиться. За себя Джисон не переживал – с него ни красоты, ни выкупа. Не уродец он, конечно, но в их деревне с два десятка парней и девчонок красивее. Его не выберут. Боль возвращается вместе с сознанием, и Джисон чувствует, как мотает голову от движения – его куда-то несут. Вверху тёмное небо и отблески трещащих факелов, а впереди – чёрные страшные ветки, вгрызающиеся в самое небо. Дуб. Приходится сделать усилие, чтобы посмотреть вбок, на идущих рядом людей. Жрецы, поддерживающие носилки крепкими плечами, а дальше остальные: знакомые, соседи, друзья. Почему их столько много? Почему все они прячут глаза, когда встречаются с ним взглядом?  Носилки бахают об утоптанную каменистую почву. Здесь, на возвышении, ничего не растёт, только раскинувший ветви и корни дуб соединяет небо и землю. Прямо под ним распахнула свой зев пещера, открывая вход в святилище, испещрённое могучими корнями, спускающимися глубоко в подземный мир. На святилище пещера не заканчивается, переходя в лабиринт широких коридоров и узких лазов. Поговаривали, что через них можно дойти до моря далеко на западе, но куда вероятнее сгинуть, заплутав среди тьмы, или ещё хуже – разбудить дремлющего Великого Змея, отдыхающего у самых корней. Но сегодня он сам поднимется, чтобы забрать то, что ему причитается: вино, хлеб, фрукты, заколотых ягнят и птиц, золото. И Джисона. Джисон задыхается от немого ужаса, открывает рот, пытаясь закричать, но из горла не выходит звуков. Обступившие его широким кругом люди смотрят невидящими глазами, пока жрецы поют гимны и вспарывают жертвенным животным горло, пуская кровь бежать к дубовым корням. Барашки испуганно блеют и вскрикивают под ножами, словно напуганные дети. В рот забивается запах винного хмеля и мёда, смешивающегося с кровью. Джисон жмурится, мечтая спрятаться, чтоб только ничего не слышать и не видеть, не представлять себя ещё одним барашком, который так же вскрикнет, отдавая свою жизнь за чужую удачу и хороший урожай. Слёзы льются из опухших глаз, а голову кружит от нехватки воздуха. Жрец говорит, и только после его слов Джисон вспоминает, как его били по лицу, топтали грудь – признавайся! признавайся! признавайся! – пока Джисон умолял остановиться и кричал, что это не он, не он, он ничего не делал, не посмел бы! Раз в десять лет в канун наступления нового года Великому Змею приносят человеческую жертву, прося милости, и ею может стать кто угодно, молодой и не познавший брачных уз. Жрецы выбирают лучшего для такой чести, чтоб был хорош собой и статен, приглядывают человека заранее. Многие откупаются, защищая своих детей, братьев, сестер. Так нельзя, но люди шепчутся, рассказывая об этом, и родители тайком ходят в храм, пряча золото по мешочкам, но всех не выкупишь. Выбор сделать нужно. Кто-то должен умереть, чтобы заплатить за страшный тяжёлый год и ещё девять лет спокойствия, кто-то из молодых, пышущих красотой и здоровьем, если только перед самым наступлением года не схватят преступника. Джисон – богохульник и вор, посмевший позариться на то, что предназначено богам, и заслуживает смерти от зубов Великого Змея, чтобы кровью смыть вину за содеянное. Под покровом ночи он пробрался в храм – и его видели, свидетели готовы клясться своим словом под священным дубом. Джисон щурит глаза, разглядывая их, но лица расплываются из-за слёз. Хоть бы не Феликс, думает он, сжимая зубы. Всхлипов не слышно, но в груди болит от каждого глубокого вдоха. Окропленные кровью пальцы подносят к губам Джисона плошку с дурманным настоем, вливая в рот. Тепло течет по губам и щекам, сбегается к шее, щиплет горькостью. У Джисона нет сил сглотнуть. Он надеется, что язык западёт в горло и задушит его раньше, чем появится Великий Змей. Прояснившиеся мысли ещё не начало заволакивать туманом, и Джисон смотрит вверх, провожая небо со звёздами, которые он никогда больше не увидит. Свод пещеры и могучие корни закрывают их собой, пришибают Джисона к земле и забирают последнюю надежду на внезапное чудо, что кто-то кинется, остановит. Никто его не спасёт. Он умрёт под этими корнями, а люди будут хулить его страшными словами все десять лет до нового жертвоприношения, обвиняя в бедах и попрекая его мать поганой сыновней кровью. Джисона укладывают на ложе из колких еловых лапок и первоцветов, сдирают прикрывающую наготу и синяки ткань, оставляя его только со сковывающим, будто кандалы, тяжёлым золотом на теле. Нож чертит борозду от шеи к пупку, чтобы бьющееся сердце вытолкало кровь наружу, зовя божество забрать своё подношение. Парень закрывает глаза. Когда-то он совсем ещё мальчишкой наблюдал за тем, как к дубу несли светловолосую девушку с тонкими запястьями и широкими браслетами на них, и даже представить себе не мог, что следующим будет он. В святилище не пустили никого, кроме жрецов, а так хотелось знать, что же там произойдёт, что они с мальчишками целой ватагой договорились сбежать ночью из дома и вернуться к дубу, чтобы увидеть Великого Змея. Родители отловили всех вовремя, оттаскав за уши, так что удалось вырваться туда только на рассвете с самыми безбашенными. Под веками вспыхивают давно забытые воспоминания о тёмных спёкшихся пятнах на полу и сводах святилища, клочьях грязных светлых волос и крупной серьге с бурым ошмётком на крючке. То же самое будет и с Джисоном. Он пытается поднять руку, чтобы снять сережки с ушей, но не получается. Не из-за жрецов – те ушли, оставляя его наедине с ужасом перед скорой смертью, – в руках нет силы. Слёзы опять заливают щёки и оставляют после себя только смирение. Ночной холод и стылые камни святилища высосут из него жар и последнее тепло, а Великий Змей закончит начатое. Джисон не встретит следующий рассвет. Дуб скрипит ветвями от гуляющего в нём ветра, потрескивают костерки в металлических чашах по углам, из чёрного провала в дальние пещеры не слышно ни звука. Где же? Приходи скорее. Какой там была считалочка из детства, за которую девчушки получали по губам от матерей? Джисон вглядывается во тьму, старательно вспоминая и повторяя про себя. Солнце садится, ночь у ворот, жена мужа-змея ждёт… Что там ещё было? Как дальше?.. Джисон смаргивает слёзы. Навсегда твоею буду, род людской я позабуду, пойду чёрною тропою под землю вместе с тобой… Всё расплывается перед глазами, смазывается в рябь золотистых и чёрных пятен. Джисон жмурится и ругает себя. Придумал, что вспомнить перед смертью – считалку про змеиную жену!  Святилище наполняется скользящим шорохом, будто песчинки пересыпаются из чаши в чашу. Он приближается, толкая застывший воздух перед собой, и остужает Джисону щёки. Сердце парня бьётся быстро, испуганно, превращаясь в выпавшего из гнезда слётка, и толкает кровь наружу, чертя струйками живот и бока. – Жену? – шуршит шёпот. – Разве мне не обещали воришшшку? Сцепив зубы, чтобы не захлебнуться рыданиями, Джисон пытается мотать тяжёлой задурманеной головой. Он не крал, не крал, ничего не крал!.. – Чшшш, – прохлада касается мокрого лица и скользит к трепещущим векам, стирая слёзы с ресниц. – Я знаю. Сыпучее шуршание бежит к стенам и возвращается шагами вместо эха. Пальцы невесомо ведут по носу, облегчая дыхание своим касанием. – Какой ты весь, – шепчет голос с недовольством и цокает языком, – потресссканный. Внутри всё сжимается от страха в ожидании побоев, но пальцы такие же ласковые и бережные, стирают воспоминание о каждом ударе, оставившем на теле Джисона уродливый болящий след. Веки больше не кажутся опухшими, Джисону не нужно с натугой щурится, пытаясь разглядеть что-то перед собой. Он распахивает глаза, ища пришедшую к нему благосклонную смерть в лице Великого Змея. Так и застывает, вперившись в него взглядом, черноволосого, золотогубого, со страшно-прекрасными змеиными глазами. Были бы силы, упал бы перед ним на колени в благодарность за уходящую боль, целовал бы руки и покорно ждал, пока зубы сомкнутся на горле. Божество качает головой, беря его руку в свои прохладные ладони, и дёргает сломанные пальцы. Джисону больно до искр из глаз, и сжирающая изнутри безнадёжность возвращается вместе с этой болью, напоминая о том, что его ждёт в конце. Какое удовольствие есть искромсанное мясо с загустевшей до синяков под кожей кровью. Без боли или с болью – скоро всё закончится. И божество вторит мыслям, дёргая второй палец: – Потерпи. Кольца слетают друг за другом, звонко стуча по каменному полу, раскатываются по углам бесполезными побрякушками. Джисон не смотрит на них, следуя взглядом за прекрасным лицом с чуть нахмуренными бровями и прямыми ресницами, золотящимися пушистыми кончиками на свету. Божество двигается плавно и текуче, оправдывая змеиную природу и завораживая собой. За ним стелется запах предгрозового неба, а не затхлости подземного мира – Джисон не может надышаться, цепляясь за то, с чем успел попрощаться. – Называй меня Минхо, – голос Великого Змея уже не шепчет, но он мягкий, успокаивающий. Минхо. У Джисона скорее язык прирастёт к нёбу, чем он осмелится, но он повторяет про себя: Минхо, Минхо, Минхо. Красивое имя. Божество склоняется над ним и кладёт ладони на грудь. Вырвет сердце!.. Пугливая мысль проносится в голове и сгорает во вспышке боли вместе с хрипом, выбившим дух. В глазах темнеет. Джисон корчится, выгибаясь, и чувствует, как его крепко хватают под затылком, помогая поднять голову. Пахнущая грозой рука поит прямо из пригоршни простой водой и опускает обратно на еловые лапки, давая прийти в себя. И всё заканчивается. Боль в теле и туман в голове. Они исчезают. Мысли больше не похожи на неподъемные граничные валуны, нигде не щиплет, не саднит, не ноет, Джисон может двигаться. Он не знает, сколько дней слилось в одно большое вязкое воспоминание с той роковой ночи, поэтому не решается подняться сразу. Но он вытаскивает серьги из ушей, выпутывает обруч из волос и стряхивает браслеты, чтобы освободить тело от всего, что ему дали жрецы. Теперь, когда остаётся только Джисон, он осторожно опирается на локоть, поднимая голову и плечи. Великий Змей смотрит на него, не отрываясь, веки не смыкаются над острым змеиным зрачком. Он ждёт. Джисон знает, чего именно, и всё внутри него дрожит от ужаса, но единственное, что можно сделать, это смиренно склониться перед божеством и ждать смерти, уповая на милосердие, быстрое и безболезненное. Джисон горбит спину, видя, как босые ноги приближаются к нему. Сковывающий тело страх стал таким привычным, что парень цепляется за новое ощущение, чтобы отвлечься на него и встретить смерть достойно. Он так давно не чувствовал холод из-за жара воспалений изнутри и снаружи, что это даже больше приятно, если бы только пальцы на ногах не подмерзали. Вместе с шорохом ткани Джисону на плечи опускается вышитая узорчатая накидка с плеч божества, обдавая теплом, и Джисон растерянно поднимает голову, наблюдая, как тот отходит к дарам у чаш с огнём. По широкой спине от затылка к поясу штанов бежит чёрная полоса из чешуек, проступающих над кожей.  А… что же дальше? Разве Великий Змей не пришёл его сожрать в наказание за преступление? – Так всё-таки воришка? – оборачивается через плечо тот, макая пальцы в меду и поднося их к губам. – Нет! – хрипит Джисон испуганно. Живот внезапно сводит резью от дикого голода только при взгляде на тягучие капли. Минхо слизывает их, задумчиво изучая подношения, а потом хватает сладкими липкими пальцами мочёное яблоко из горки таких же и направляется обратно к Джисону, проминая большим пальцем рыхлый влажный бок. – Тогда ешь, – протягивает он яблоко Джисону к самым губам. Ему же нельзя. Всё это специально подготовили как подношение Великому Змею, он не осмелится. Не после всего того, что привело его в святилище. Минхо сводит брови к переносице в недовольстве, а его зрачки сужаются в нитку. Он бросает яблоко Джисону на колени и отступает.  – Ты тоже моё подношение, и я сам решу, что тебе делать можно, а что нельзя. Ешь. Повторять второй раз не нужно. Джисон хватает яблоко и вгрызается в него, стараясь откусить кусок побольше. Почти давится, пропихивая его поскорее языком дальше в горло, и кусает ещё раз. Самое вкусное, что он когда-либо ел в жизни. Минхо опускает ломоть душистого мягкого хлеба в мёд и протягивает его вслед за яблоком, и Джисон принимает с неосторожной поспешностью, облизывает пальцы, а потом пьёт воду из ладони, придерживая её руками, как драгоценный кубок. – Пока хватит, – останавливает его Минхо, надавливая на плечо, чтобы Джисон не вёлся за ладонью в слепой попытке получить ещё. Джисон послушно оседает назад, разгоняя сытное послевкусие еды во рту, и застывает, обнимая себя за плечи, только глаза следуют за Минхо, пока тот копается в остальных дарах и пробует вино. Морщит нос, тут же отставляя кувшин с узким горлом и затыкая его пробкой. – Слишком кисло. Солнца было мало в прошлые годы, фрукты поспевали медленно и малоплодно. Наверное, та светловолосая девушка не понравилась Великому Змею, раз его благосклонность закончилась раньше положенного срока и нового жертвоприношения. Может, крови Джисона будет достаточно, чтобы следующее десятилетие оказалось лучше прошлого. – Да не буду я тебя жрать, – машет на Джисона рукой Минхо и поясняет на растерянный взгляд: – У богов дел побольше, чем приползать к людям каждые десять лет, а потом лежать, грея пузо и переваривая всё, что им надарили. Я уже лет сто к вам не хожу. Вечно просите, чтобы я смилостивился, а я итак не злюсь, ну и зачем тогда? – Он внезапно улыбается золотыми губами. – Вот к тебе пришёл, а то давненько меня замуж не звали. Да ещё и на смертном одре, когда молитвы лучше всего слышны. У Джисона рот открывается от непонимания. Как это – сто лет уже не был? Змеиный год наступает каждые десять лет, и каждые десять лет жрецы выбирают жертву Великому Змею на съедение. Молодую и красивую, чтобы выкупить следующее десятилетие. Джисон сам видел ту девушку со светлыми волосами, от которой осталась только кровь на стенах в святилище! – Может, и меня видел? – хмыкает Минхо.  Не видел, их же успели поймать раньше. Джисон хватается за голову, сжимая волосы у корней в кулаки, и раскачивается из стороны в сторону. Мысли носятся друг за другом, сбивая с толку. Джисон же видел, сам видел! И кровь, и серёжку! Если не Великий Змей, то кто?  Тот тянет к Джисону руки и разжимает его пальцы, осторожно выпутывая из волос, чтобы не сделать больно. С грустной улыбкой стирает сорвавшуюся с ресниц слезинку. – Как же… – Джисон не может выговорить всё с первого раза, глотая всхлип, и потеряно повторяет: – Как же так?.. – Отступивший ужас и безнадёжность возвращаются к нему, и слёзы льются так сильно, как тогда, под гимны и вынесение приговора. – Как же так?! Кто же её убил? Кто убивал всех до неё? Кто должен был убить Джисона, пока он лежал в дурманном мареве, не в силах пошевелиться или закричать?  А может, Великий Змей лжёт? Забавляется с ним, кормя и придумывая небылицы, чтобы потом поступить так, как делал со всеми доверчиво-глупыми людьми до него. Джисон с надеждой смотрит в змеиные глаза, пытаясь найти подтверждение, цепляется за ладони Минхо – скажи, что так! посмейся! ударь! – Как же так?.. – совсем жалобно спрашивает Джисон еле слышным шёпотом и утыкается лбом в прохладные ладони, сотрясаясь всем телом от рыданий. Внутри так больно, страшно и обидно – за себя, за девушку со светлыми волосами, за прошлых жертв, убитых ни за что и позабытых всеми. Минхо не вырывает руки, а присаживается на колени рядом с ним, давая выплакаться. Вытирает ему щеки краем узорчатой накидки и убирает волосы с лица. Гладит по голове так нежно, что у Джисона сил нет себя отдёргивать напоминаниями о благоговейном страхе. Он хватается за руки и льнёт к ним, выпрашивая ласку, чтобы залечить израненное сердце. Ничего не слышит и не видит вокруг себя, пока Минхо не замирает в настороженности, забирая руки. Совсем не таясь, в святилище заходят двое. У каждого нож и тёмный мешок у пояса. Первый человек, высокий и с короткой седой бородой, расправляет свой, наматывая завязку на кулак, поясняет второму, младшему: – Режь шею и по бедру изнутри, чтоб крови больше было. Живот не трогай, я сам сделаю. И не забудь для пальцев и головы другой нож взять, с зазубренным лезвием. Надрежешь – и дальше рви рукой. Нельзя, чтоб ровный край был, понятно? У них большая деревня, жрецов с десяток, но Джисон тут с рождения и знает каждого. Этого тоже, хоть и проводил в храме времени не больше обычного. Так, здоровался при встрече, завидев в деревне, кивал с уважением как старшему, выполнял просьбы и поручения, приносил лучший улов к праздникам. И теперь Джисон слушает, что тот спокойно объясняет, как его лучше разделывать, без сожалений и вины, будто Джисон – захиревший поросёнок, только забить и выбросить. Который Джисон для него по счёту – третий или четвёртый? Сердце кровоточит через затянувшуюся на груди полосу, сжимается и бьётся так надрывно, изо всех сил, будто Джисона и правда изрезали, оставляя медленно умирать, чтобы потом растащить кусками по мешкам. Закрыть бы уши, чтобы ничего не слышать, но уже не нужно – жрецы замечают неладное. Взглядом бегают по святилищу, по Джисону и Минхо, выкатывают глаза в неверии. Совсем не понимают, кто перед ними, раз выставляют ножи вперёд.  – Не смотри, – Минхо поднимается во весь рост, закрывая Джисона собой. Джисон послушно отворачивается, цепляясь за тени на стене. Металлических чаш с огнём в святилище несколько, и каждая рождает силуэт Минхо, полный хищной опасности, который за мгновение смазывается из человеческого в змеиный, с угрозой танцующий перед тенями охваченных дрожью слабых испуганных людей. Первый крик ужаса заглушается яростным шипением собирающегося кольцами змея. Он бросается всем телом, уже только этим не обещая никакой пощады, и широко открывает рот с изогнутыми зубами-жалами. Джисон вдруг понимает, что ему не страшно. За его плечом Великий Змей наконец получает свою кровавую жертву, а он не боится. Ему не радостно и не грустно от этого, будто ледяной ветер выстудил душу до хрупкого игольчатого инея и наконец-то заморозил ноющее сердце. На второй крик, полный боли и ярости, Джисон разворачивается и больше не отводит взгляд, через слёзы глядя на бойню. Людям не выстоять против божества. У Минхо длинное угольно-чёрное тело, на котором даже стык чешуек не разглядеть, пока по краю отблеск огня не мелькнёт. Он мощный – Джисон бы еле обхватил руками – и могучий. Камешки и дубовая труха то и дело осыпаются с потолка вниз, стоит только ему врезаться своими кольцами в стену или отбросить одного из людей в сторону. Жрец помоложе умирает быстро, когда Минхо одним ударом вдавливает его в широкий корень и перешибает хребет хвостом. Он кашляет кровью и затихает, застыв навечно с лицом, охваченным ужасом. Второго Минхо так не жалеет, а мучит, отпуская и догоняя обратно, только вместо роли водящего награждает его очередным укусом. Кровь заливает праздничную одежду и седую бороду. Человек с диким криком изворачивается и бьёт ножом – чёрные чешуйки брызжут звоном, просыпаясь на камни. Но он даже отдышаться не успевает после попавшего в цель удара, зажатый сомкнувшимися кольцами, только хрипит, пока Минхо выдавливает из него жизнь и перемалывает кости, а потом с шипением вгрызается в шею и с хрустом отрывает голову, отбрасывая в сторону. Она падает и катится, как тяжёлая неповоротливая тыква, и останавливается, столкнувшись со вторым жрецом. Туда же Минхо сбрасывает и ломаное тело, а потом отворачивается от мертвецов, как от мусора. С тихим шуршание он ползёт по святилищу и поднимает сильное туловище, чтобы возвысится до потолка, сверкая диким огнём в глазах. Из приоткрытой пасти капает кровь, а тонкий змеиный язык качается туда-сюда, пробуя воздух. Всё заканчивается так быстро, что у Джисона слёзы на щеках не успевают высохнуть. Он запрокидывает голову, встречаясь с Великим Змеем взглядом, и запоздало вспоминает, что ослушался приказа, но не может глаз отвести, с пугливым трепетом любуясь страшной красотой. Змей опускается ниже и продолжает свой путь, завораживая плавными изгибами собирающегося в кольца тела и движениями хвоста. Джисон неотрывно следит за ним, пока не дёргается от удивления, заметив отражение своего лица в темноте выхода из святилища у самых корней. Молодое, с такими же мокрыми щеками и широко раскрытыми глазами, разве что волосы посветлей и не кудрявятся. Феликс! Змей стремительно оборачивается, впериваясь горящим опасным взглядом в ещё одного, попятившегося от ужаса. Джисон не даёт ему броситься – подскакивает и обхватывает руками, чтобы задержать, кричит другу: – Беги прочь! Тот срывается с места, уносясь в темноту, и Джисон выдыхает от облегчения, от которого тоже почему-то больно: Феликс не был одним из тех, у дуба, кто обвинил его в преступлении, пришёл не смотря ни на что, не бросил, смиренно приняв указ жрецов. Руки опадают ниже, когда змеиное тело в объятиях меняется на человеческое, опаляя жаром вместо прохлады чешуи, и Минхо приходится обнять Джисона в ответ, чтобы тот не упал. Парень поспешно отстраняется, опуская голову, но чужие пальцы хватают его за подбородок, не давая отойти и покорно склониться.  – А ты не из пугливых, воробушек, – улыбается Минхо уже совсем не золотыми губами.  Нижняя половина его лица в крови, стекающей к шее, в которой Джисон и сам уже измазался. Кровь есть и на плечах Минхо, руках, груди, разукрашивает смуглую кожу разводами.  – Не моя, – отмахивается он, оттирая предплечьем губы. Джисон на всякий случай оглядывает его с ног до головы и находит глубокую царапину на рёбрах. Вот куда пришёлся удачный удар.  – Затянется, не успеешь и моргнуть, – щурит Минхо глаза, забавляясь его беспокойством. Он – Великий Змей, божество, которому поклоняются сотни лет. Ему, наверное, это ничего не стоило, даже не смотря на несколько выпавших чешуек от удара ножа, но для Джисона… У него слов нет, чтобы выразить благодарность за каждое мгновение, что Минхо провёл рядом с ним. Джисона предали все, отдавая в жертву как преступника – только Феликс остался на его стороне, – а Минхо спас. Пришёл на зов по детской считалочке, не принял жертву и защитил. – Я всего себя тебе отдаю, – Джисон опускается перед Минхо на колени, – жизнь и душу. Прими, если хочешь, отошли или убей, но я навсегда с тобой и для тебя. У Минхо округляются глаза. Он чувствует мысли и страхи Джисона, говорит ответ первее, чем можно задать вопрос, но тут удивляется, впервые за эту ночь, и молчит. Джисон не улыбается и не надеется даже. Он знает, что с натугой прыгает выше своей глупой человеческой головы, предлагая Минхо столько всего – отдать, взять, разделить на двоих. Но он по-другому не может. – Не можешь? – Минхо вновь хватает его за подбородок, уже куда жёстче и цепче, нависает над ним с внезапно надменным взглядом. – А со мной сможешь? Всю свою коротенькую людскую жизнь под землёй в духоте и дубовой гнили? – Я уже с тобой, – Джисон прикладывает руку к груди там, где Минхо касался для излечения. Он думает, как хотелось бы тронуть губами держащие его пальцы, поцеловать каждый ноготь, костяшку, полосы судьбы в середине ладони, которые и у богов должны быть. Может, одна из них и есть Джисон, хотя бы самая маленькая, прячущаяся крошечной зарубкой на коже, – ему больше не нужно. Джисон решается, подхватывая ладонь у своего подбородка и приникая к ней мягким касанием. Целует широкое запястье, тыльную сторону ладони, осторожно заглядывает на внутреннюю. Там столько штрихов и звёздочек, что он теряется. – Вот здесь, – помогает Минхо, указывая в нужное место. – Маленький глупый воробушек с нежным сердцем. – Правда? – задыхается Джисон радостью. – Нет, конечно! – Минхо фыркает от смеха, забирая ладонь. – Я не ворожея, чтобы читать руки, да и незачем мне, не по людским законам живу. Поникший было Джисон вновь смотрит с надеждой, но больше не двигается, оставляя решение за Минхо. Он сделал своё подношение и разве что может ещё раз считалку вспомнить.  Минхо не торопится, скользя змеиными глазами по его лицу, и зарывается пальцами ему в кудри, расчёсывая от виска к затылку. Джисон закрывает глаза, и большой палец гладит его ресницы, напоминая о первом касании. Он чувствует, что Минхо опускается рядом, шуршит одеждой, а потом ведёт руками по его плечам, спуская с них свою узорчатую накидку. – Я принимаю, – шепчет он, переплетая их пальцы, – тебя, твои жизнь и душу, воробушек. Огоньки в металлических чашах – в тех, что остались после убийства жрецов, – потрескивают углями, грозясь погаснуть, но им двоим не нужен свет. Полностью обнаженные, они льнут друг к другу на своём брачном ложе из еловых лапок и первоцветов и дарят осторожные первые поцелуи. Губы Минхо с привкусом крови, засохшей в трещинках и уголках рта, а у Джисона – медовые после яблока и хлеба, металл и сладость мешаются на языках. Джисон не может удержаться, изучая тело Минхо, прощупывает царапину на рёбрах, чтобы поцеловать совсем уже неощутимый след. Ему хочется приложиться губами всюду, куда он может дотянуться, восхваляя красоту своего личного божества. Пальцы, подъём стопы, щиколотки, колени – Джисон следует от ног и поднимается выше, шепча молитвы. Минхо щурит змеиные глаза, зрачки в которых ширятся от удовольствия. Когда губы Джисона целуют его между ног, тот тихонько шипит вместо стона и цепляется за его плечо. Угольки в чашах еле светятся, когда они сливаются воедино – Минхо, раскрывший объятия и раздвинувший ноги, и Джисон, вжавшийся в него до упора, чтобы груди не было куда двигаться для дыхания. – Давай же, мой нежный, – шепчет Минхо и слизывает испарину над его верхней губой, дёргает за кудри, оголяя шею для жёстких поцелуев. Джисон мычит от жара и удовольствия, вбиваясь в желанное тело и ищет пальцами чешуйки у позвоночника на изогнувшейся в дугу спине, ловит ответное нежное шипение губами. Он не помнит, как сам доходит до пика, только то, как шипение Минхо обрывается, а его тело под руками Джисона сотрясается от дрожи, после которой он пытается свернуться в клубок, словно маленький ужик, прячущий голову от любопытного человека, что пытается его рассмотреть. Джисон укрывает его собой и прижимается лбом ко лбу, пока они оба не успокаиваются, начиная дышать в унисон, глубоко и ровно.  – Нам пора, – шепчет Минхо наконец, обнимая лицо Джисона руками и улыбаясь на поцелуи в ладони. – Как скажешь, моё божество, – отвечает тот, нехотя поднимаясь первым. Минхо надевает штаны и сам набрасывает свою накидку Джисону на плечи. Сжимает его ладонь, потянув за собой в кромешную тьму дальних коридоров. – А как же твои чешуйки? – вспоминает Джисон, пытаясь отыскать взглядом хоть одну в прозрачном серо-рыжем сумраке. – Пусть останутся предупреждением, – не останавливается Минхо. Он больше никогда сюда не вернётся, понимает Джисон, но ему не хочется оборачиваться назад, чтобы оставить в памяти что-то из святилища помимо разворошенной охапки еловых лап после их с Минхо ночи. Он уйдёт с ним под землю, как и обещал, и забудет всё, если будет нужно. Коридоры и пещеры бесконечные, перетекают друг в друга и разветвляются в лабиринт, чтобы запутать случайно забрёдшего путника, но Минхо, властвующий этим местом, идёт по-хозяйски уверенно, подсвечивая Джисону путь рукой. Но они будто бы не идут вниз, а только прямо, словно и не в подземный мир спускаются.  Что-то шумит впереди и брезжит слабым светом. Джисон с немым  удивлением поворачивается к Минхо, ловя его улыбку на золотых губах.  – Чего ждёшь, беги смотреть, – заговорщицки шепчет он, подначивая и отпуская его руку.  Джисон несётся почти вприпрыжку и замирает у края обрыва пещерного свода. Впереди – море, неспокойное и плещущее пенными гребнями, а дальше… – Край земли! – ахает Джисон, оборачиваясь на подходящего к нему Минхо. Вода бежит и с грохотом срывается вниз, а за ней только синее небо, переходящее в черноту и россыпь звёзд.  Минхо обнимает Джисона, притягивая спиной к своей груди, и показывает верх, в пустоту между Медведицами. – Видишь? Наше место вон там. Сделаю тебя самой яркой звездой на моём хвосте.  – А подземный мир? – удивлённо оборачивается к нему Джисон. Минхо кладёт руку на его щеку, ещё совсем по-юношески гладкую, и ласково трёт то место, где через много человеческих лет появятся гусиные лапки морщин от старости. Он улыбается нежно и мягко, будто этот день никогда не наступит.  – Не волнуйся, туда я тоже когда-нибудь тебя отведу.