О чём шепчутся волны

Чанбин уже десять минут топтался у синей обшарпанной двери, сжимая и разжимая кулаки, и не решался постучать. Он бурчал под нос слова в разном порядке, прикидывая, какой вариант звучит получше, но все они, как ни крути, были ужасны в своей нелепости и бессмысленности. — Сынмин, прости, я не хотел, — пробормотал Со, но тут же помотал головой, — Нет, я ведь хотел! Не пойдёт. Угу, а если… Сынмин, я дурак. Нет, тоже не так. Я сдурил… Чёрт. Парень застонал, схватившись за голову. Всё это напоминало напрасную подготовку в ночь перед экзаменом, который он заведомо провалит. И только Со занёс кулак над дверью, решив наконец, что будет как будет, она внезапно распахнулась перед ним сама. Вид удивлённого и заспанного Кима обескуражил бариста, и тот забыл как говорить вообще. — Чанбин? — удивлённо приподнял бровь Сынмин. — Ты чего тут… — ПРОСТИ МЕНЯ, ПОЖАЛУЙСТА! Я ДУРАК И СДУРИЛ! — выпалил Чанбин, закрыв лицо руками. Но через секунду его пальцы разомкнулись, и он заметил гипс на предплечье парня. — Что, чёрт возьми, с тобой случилось?! Странная у Чанбина была черта — волноваться за вещи, которые его никак не касались. Вечно он норовил подсунуть денег старушкам на рынке или насыпать побольше шоколадной крошки в мороженое ребёнку в кафе. И наверняка по ночам ворочался от того, что не смог за день остановить глобальное потепление и спасти всех императорских пингвинов, оказавшихся на грани вымирания в Антарктике. — Упал в горах, сломал руку, — пожал плечами Сынмин. — Бывает. — Бывает? — оторопело выкрикнул Со. — Со мной вот никогда не бывало! — А маньяки за тобой ещё не бегали? — Чего? — Ну, плохо, конечно. Советую что-нибудь сломать — руку, ногу, ребро… А то знаешь, как бывает: живёшь себе спокойно, и тут — бах! — мировой кризис, дом сгорел или метеорит в лоб прилетел. — Ты что, ещё и головой стукнулся? Сынмин устало покачал макушкой: — Ты не первый, кто у меня это спрашивает. Но голосов я пока не слышу. Так чего ты пришёл? — А, да… — Чанбин снова опустил глаза, внезапно обнаружив, что его кроссовки чрезвычайно интересны, — Я пришел извиниться за тот… случай. — Случай? — казалось, Сынмин искренне не понимал. — За поцелуй! Я говорю про поцелуй! — вскипел Со. — Твой друг только умер, а я… я вообще не должен был этого делать. Прости! — А-а, — наконец протянул Ким, — Ну да. Не переживай, он, оказывается, не умер. Всё хорошо. Чанбин остолбенел. — Как это — не умер? Воскрес что ли? Как Иисус? — Скорее, как Минхо. Кстати, зацени тапки — он подарил. Со молчал секунд десять и пялился на зеленые тапки, переваривая информацию. Потом вздохнул: — Хорошие… Хочешь пройтись? — Да, я собирался зайти в магазин за продуктами. А то опять есть нечего. Можешь составить компанию. И они пошли — два идиота: один с гипсом, другой с вечным чувством вины, но, кажется, на этот раз хотя бы в одном направлении. Шаг за шагом Сынмин напрочь забыл, что ему зачем-то там надо было в магазин. Чанбин без остановки тараторил обо всём, что случилось в городе за день Сынминова отсутствия. Казалось, не будь его ещё пару дней, обязательно произошел бы конец света. В ответ Ким, неожиданно для себя, начал рассказывать о своём горном походе. Чем дольше говорил, тем живее становились его жесты, тем ярче горели глаза. Со чуть не поседел за время рассказа. Он так переживал за судьбу героев, что взаправду боялся, что они не выживут — и всё равно, что Ким, пускай и с гипсом, стоял перед ним. — Тебе бы книги писать! Так круто рассказываешь, — одобрительно закивал Чанбин. Сынмин вспомнил о своём блокноте. На следующий день после смерти Минхо он исписал не один десяток листов. Хотел запечатлеть его образ, пока он был свеж в воспоминаниях, пока его лицо ещё отчётливо возникало, когда закрывались глаза. Но это оказалось не так-то просто. Ким мог найти сотни слов, чтобы описать свои чувства к Минхо, но не его самого. И вдруг он осознал, что любил не человека, а образ, полупрозрачную тень от реальной личности, о которой на деле не знал ничего действительно ценного. Тогда Сынмин почувствовал отвращение ко всему, что написал за тот день. Все его заметки, рассказы, стихи, все они не имели смысла, потому что были вымыслом, а он хотел написать жизнь, оставить Минхо на бумаге, более сердобольной, нежели реальность. Только ничего из этого не вышло. Ли канул бы в лету, и видимо только из-за этого оказался жив. — Я понял, что не умею писать. Все мои рассказы — просто каракули. — А я жить не умею, — прервал его парень, — но это не мешает мне пробовать. Напиши что-нибудь. Просто так. Необязательно сразу создавать шедевр. Можно и посредственную отсебятинку. Никто еще от этого не умирал. Сынмина передёрнуло, и он сошёл с темы писательства. Мимолётное вдохновение покинуло его тело, и парень вновь оказался один на один с чувством пустоты и беспомощности. Писать отчаянно хотелось, но у Кима всё равно что не было рук — хоть сколько ручек перед ним положи, он не сможет их взять. Молодые люди двинулись вдоль набережной у порта. Из-за того, что там стояли лодки рыбаков, пляжа в этом районе не было — за перилами сразу глубина. Смотря на море, Ким не мог не думать о Минхо. Сегодня четверг — хороший день для смерти. Но они ведь не поели лапши. Значит, он просто отсыпается дома? — Почему ты такой грустный? Я плохо шучу? — поинтересовался Чанбин, когда заметил, Что Сынмо снова его не слушает. — Да, просто отвратительно. — О нет! — Со наигранно вскочил на перила и прогнулся в спине, приложив ладонь тыльной стороной ко лбу, — Тогда мне незачем больше жить! Не держи меня, — Сынмин и не держал, — я брошусь! Ким хохотнул и хотел уже извиниться за свои чудовищные слова, как смеющийся Чанбин вдруг пошатнулся. Его руки мелькнули в воздухе, и он с громким всплеском исчез в воде. — Ты чего удумал! — опомнившись, Сынмин бросился к ограде. Плавал он, как новорожденный котёнок, поэтому жест был чисто символический. Его сердце бешено заколотилось в горле, — Со Чанбин, всплывай! Всплывай немедленно, иначе никогда больше не пойду с тобой гулять! Пять секунд показались Киму вечностью. Из воды показалась мокрая голова. Бариста и сам не ожидал, что свалится, поэтому перепугался не меньше, но, увидев волнение в лице парня, старался сделать вид, будто всё так и задумывалось. Сынмин попытался протянуть ему руку, но быстро понял, что с гипсом от него толку мало, поэтому просто тревожно носился вокруг, пока Со силился зацепиться за перилу и взобраться обратно. — Ну ты и приду-урок, — прошипел Сынмин, выдыхая так, словно это он несколько минут боролся со стихией и гравитацией. — А что, переживал? — игриво подмигнул Чанбин, играя мышцами, которые и вправду выглядели очень соблазнительно под мокрой, прилипшей к телу чёрной футболкой. — Вот ещё! — и всё равно потащил его в сторону ближайшего магазина. Удивленный продавец показал, где найти салфетки. Со любезно кивнул ему и прихватил еще пару рожков мороженого. А то, по его словам, у Кима уже голова кипела. Они устроились на ближайшей покосившейся лавочке, спиной к закатному морю, и Сынмин наконец успокоился. Странный день. — Чего так разнервничался? — Чанбин лизнул подтаявшую клубничную вершину. — Я отличный пловец. Если бы не смог выбраться, доплыл бы до материка, ха-ха! — А я плавать не умею. — Папа в детстве не учил? — без задней мысли поинтересовался Со. Он склонил голову, и капля морской воды скатилась с его коротких волос на колено Сынмина. — Нет, а тебя твой много чему научил? — Ну да, — Чанбин на секунду задумался, — много чему: кататься на велике, прятать от мамы табель с оценками, просовывать лапшу в нос… Сынмин фыркнул, и ванильное мороженое попало ему в нос. Чанбин рассмеялся и неожиданно потянулся, чтобы вытереть ему лицо. Его пальцы на секунду задержались на щеке Сынмина, оставив после себя не только след от салфетки, но и странное тепло. — А мой меня ничему не научил. Наверное, единственное, чему я выучился у него сам — не быть на него похожим. Не знаю, плохо это или хорошо. — Не плохо и не хорошо. Это просто так, — с этими словами он набросился на Кима с объятиями, — Хочешь я тебя плавать научу? — Придурок, отвали! У меня гипс, забыл уже? — Ничего, научу, когда снимут, — кривлялся парень, оставляя мокрые следы на одежде Сынмина и пытаясь заставить его хотя бы чуть-чуть улыбнуться. Странные люди — эти отцы. Сынмин их не понимал. Вот смотрел он на своего папу и думал: кто он ему? Отец — одновременно и часть его, и непонятный посторонний, которого они с мамой зачем-то приняли в семью много лет назад. Потому что они с матерью родственники, кровь и плоть, так сказать, а папа, он кто? Просто мужчина, который спит с мамой на одной кровати, возит на машине в школу и иногда интересуется, как идет подготовка к экзаменам. В такие моменты Ким думал, а каково это вообще — быть отцом? Неужели это такое тяжкое бремя, что невозможно найти минутку, чтобы вместе поиграть в конструктор или поболтать о чем-то дольше пары минут? Видимо, быть отцом — совсем не то же самое, что быть матерью. Им в разы легче, раз они и воспитывают, и работают, и в перерывах успевают проверять домашку. Интересно, смогла бы стать мать хорошим отцом? Определяется ли этот статус только полом, или есть некий сокральный смысл именно в отцовстве? Честно говоря, рассуждая об этом, Сынмин внезапно понял, что хотел бы стать отцом. Не сейчас, но когда-нибудь в будущем. Он не был уверен, что смог бы быть классным папой. Наверное, как и все. Помогал бы с домашкой, катал на плечах. Но ему было бы не плевать. Сынмин хотел дочь. Хотя и сына бы воспитал. В общем, хотел бы быть рядом. Или, во всяком случае, ближе, чем его отец, который только и курил у выхода на его похоронах. Ким снова посмотрел на присмиревшего Чанбина. Вот он бы точно стал хорошим отцом. Наверное, это передается в их роду по наследству. Сынмо был бы даже не против переродиться в следующей жизни его сыном — чтобы Со веселил его так и катал на плечах каждый день. — «Что стоишь, качаясь, молодая вишня, только твои слёзы всё ночами слышно…» — спокойно запел Чанбин, смотря на людей, возвращающихся с работы. Летний вечер — отдельная маленькая история. Солнце еще высоко, но домашние дела кончаются, и остаётся время насладиться жизнью, вдохнуть морской воздух и побыть рядом с близкими. — Откуда ты знаешь эту песню? — удивился Сынмин. Ему казалось, что он её выдумал. Так эфемерно она дрейфовала по волнам его разума, лишь изредко всплывая и напоминая о себе еле уловимой мелодией. — Бабушка пела мне её в детстве перед сном. Она очень старая. На острове все её знают. И они продолжили петь уже вместе: — «Там через Ханган, за рекой широкой, Так же одиноко кедр стоит высокий. Как бы этой Вишне к Кедру перебраться? С ним бы перестала гнуться и качаться. Тонкими ветвями она б к нему прижалась, И песня её нежная ночами б раздавалась. Но не может Вишня к Кедру перебраться Знать ей, несчастливой, век одной качаться.» Сынмин пел совсем тихо, пропуская слова: — Любовь на расстоянии — это так жестоко. Мне всегда было очень жаль эту Вишню. — Знаешь, как бабушка объясняла мне эту песню? Вишня и Кедр — это не про расстояние. Это про страх сделать первый шаг. Всё возможно, даже перейти Ханган, если очень этого хотеть. — Почему твоя бабушка пела тебе такую тоскливую песню на ночь? — Ким грустно посмотрел на небо и опустил голову на мокрое плечо Чанбина. — Так ведь у них счастливая история любви, — возразил парень, — ты не знаешь концовку? «А на утро чудо люди увидали, Как наши Вишня с Кедром обнявшись стояли.» Глаза Сынмина засверкали. Он приподнял голову и сверкающими глазами посмотрел на Бина. Столько лет Ким тосковал по этой Вишне, и наконец узнал, что она всё-таки смогла перейти Ханган! — Чанбин, это лучшее, что ты говорил! — радостно подскочил он, — Ты не представляешь, как я теперь рад! У этой песни было продолжение! Со улыбнулся. Из всех его безумных поступков и глупых шуток покорить Сынмина смогла какая-то старая песня про вишню. Чудной он — этот парень. Но именно такие Чанбину и нравились. Молодые люди распрощались. Ким настрого приказал Чанбину принять горячую ванну и выпить таблетки, чтобы не простудиться, ведь он целый час просидел в мокрой одежде, которая совершенно спокойно успела просохнуть в такую жару. — Приходи в кофейню, — помахал рукой бариста, — Сделаю тебе… особенный латте. — Слишком жарко для кофе! — крикнул в ответ Сынмин. — Тогда лимонад налью! — пообещал он. — Вишнёвый? — Какой захочешь! — Ладно, приду! И развеселившись, Ким побежал вприпрыжку домой. Сердце его бешено колотилось и пело под вымокшей футболкой. — «А на утро чудо люди увидали, Как наши Вишня с Кедром обнявшись стояли, ” — насвистывал он себе под нос. В центре под вечер собралось много людей. Сынмина окружил ленивый гул голосов, звон ложечек о фарфор и сладковатый аромат ванили, смешанный с горьким шлейфом кофе. Он уже собирался пройти мимо, как вдруг краем глаза зацепился за знакомую шевелюру. За крайним столиком под выгоревшим навесом сидел Хёнджин. Он держал в одной руке чашку с остатками остывшего эспрессо, а в другой — сигарету, от которой клубился дым, растворяясь в душном воздухе. Сынмин на секунду застыл, вспомнив слова Чанбина: «Он давно бросил курить, потому что Феликс не выносил запаха табака». «Вот бы и Минхо когда-нибудь бросил ради меня», — мелькнула в голове глупая, но тёплая мысль. Хван узнал Кима и легонько кивнул ему. Почему-то Сынмо счёл этот жест приглашением присесть рядом. Да и совесть всё ещё грызла его за тот дурацкий случай с зонтом. Вот ведь! А зонт до сих пор лежал дома. Надо бы вернуть его Со. Но об этом позже. — Что куришь? — зачем-то спросил Сынмин, опускаясь на соседний стул. В сигаретах он не понимал ровным счётом ничего. — Marlboro, — весьма тривиальный выбор, по мнению Кима, — будешь? Хёнджин протянул чёрную пачку. На ней парень прочёл обольщающую надпись «мучительная смерть» и покачал головой: — Не курю. Не выношу сигаретный дым, если честно. Хван понимающе закивал, сделал последнюю глубокую затяжку и потушил окурок в пепельнице: — Феликс тоже терпеть не мог, вечно ругался на меня. — Как он, кстати? Я что-то давненько не забегал, всё дела были, — усмехнулся Ким, показывая руку. Хёнджин на мгновение замер, его пальцы непроизвольно сжались вокруг пустой чашки. — Собирается уехать из города. Вместе с новым парнем. — Последние слова он выдавил сквозь зубы, будто каждый звук причинял ему боль. Его рука потянулась к пачке сигарет, но он резко одёрнул себя, стиснув челюсть. Было видно, как Хёнджин подавлен от этой новости. Весь июль он не терял надежды вернуть расположение Феликса всеми мыслимыми и немыслимыми способами, но ответ был один. И вот финальный гвоздь в крышку гроба: Ли уезжает в неизвестном направлении навсегда. Лето жизни, которое когда-то казалось бесконечным, для Хёнджина закончилось. Сынмин был удивлён не меньше. За всё то время, что он ходил в библиотеку, он ни разу не встречал там никого, кто мог бы походить на роль любовника Ликса. Да и сам парень ни словом не обмолвился о новом возлюбленном. Всё это пахло чем-то нечистым, но Ким решил пока не озвучивать свои предположения вслух. — Почему ты до сих пор его любишь? — спросил он. Наверняка в голове у Хвана была тысяча незначительных причин: мягкие волосы, в которые так приятно было запускать пальцы во время поцелуев, смех, звучавший, как летний дождь, привычка Феликса прикусывать нижнюю губу, когда он нервничал… Но если ты можешь перечислить, за что любишь человека — значит, ты любишь не его, а только отдельные кусочки, удобные лишь тебе. А если возлюбленный лишится этих качеств, то и чувства пропадут вместе с ними. Хёнджин же не мог сказать ничего определенного, кроме того, что он действительно его любил. Любил со школы, крепко и болезненно. Любил бы немого, и безрукого. Да пусть он хоть в червяка превратится, всё равно будет любить! Уж в чём — в чём, а в этом за два года разлуки Хван убедился наверняка. — Не могу не любить, — наконец ответил он, и в его голосе не было ни драмы, ни пафоса. Только усталая правда. — Тогда поедешь за ним? — Нет. — Такого ответа Ким не ожидал. — У него своя жизнь там, у меня своя в Тэджоне. — Уверен? Разве ты не будешь страдать? — Буду, но, к сожалению, это единственное верное решение. Больше я ничего не могу. Нельзя заставить кого-то полюбить тебя, как бы сильно не хотелось. И за двоих любить тоже невозможно. Остается только одно — отпустить. — Раз ты его так любил, зачем тогда уехал после школы? Почему не остался с ним? Хван поднял на него уставшие глаза. Странный он человек. Наверное, как и все люди по-своему. С виду Хёнджин казался чересчур самодовольным и тщеславным, как и полагается всем симпатичным парням. А Хван был не просто симпатичен, а по-настоящему красив. Но внутри, виделось Сынмину, скрывался человек с хрустально хрупкой самооценкой, ненавидящий себя за любую оплошность или слабость, пожирающий голодным волком всю свою плоть и мысли. И при всём при том на людях Хван не подавал виду, что там творится у него внутри, какие собаки борются меж собой. Он стремился к идеалу, был его олицетворением: отличные оценки, отличные манеры, отличные амбиции, отличные друзья и отличный возлюбленный. Даже люди вокруг него должны были стараться соответствовать его уровню. Не потому, что он считал иных недостойными, а потому что боялся, как бы из-за глупости его друга и его самого не сочли недалёким. Хёнджин всем нравился. Должен, обязан был всем нравиться! А иначе надо снова перекраивать, переписывать себя, доводить до совершенства. Только сил на это всё меньше и меньше. И к чему оно привело? — Потому что был мудаком. Я и сейчас мудак. Просто теперь я это понимаю. Его личность будто поделилась надвое. Среди знакомых и приятелей Хван оставался общительным талантливым парнем, который задорно жонглировал кучей дел, всё успевал и везде был лучшим, и к двадцати пяти уже планировал завоевать мир. А внутри у него сидел несчастный и уставший Джинни, обычный молодой парень со своими недостатками и достоинствами, мечтавший о любви и восьмичасовом сне, которому ни на кой чёрт не сдался этот ваш мир. Именно этот человек сейчас и смотрел на Сынмина. Возможно, решив вернуться домой, Хёнджин впервые переборол себя, выбрал то, чего действительно желал. Но судьба-злодейка в очередной раз оказалась неблагосклонна. Сердечный порыв был разбит о скалы реальности. И теперь ему не оставалось ничего, кроме того, как принять поражение и вернуться в мир притворства и пустоты. Ким кивнул — похоже за недолгое время их знакомства это стало их личным способом коммуникации. Мысли потекли, как ручеёк от реки, в сторону. Сынмин задумался о том, как быть ему самому? Он любил Минхо, но любил ли Минхо его? На 51% сердце парня было свободно, но Ким не хотел тешить себя глупыми надеждами. Минхо никогда его не полюбит. Как минимум потому, что скоро умрёт. И стоило ли влюбляться в человека, которому, как и тебе, осталось совсем мало времени? Глупое было решение, глупое. И теперь, когда Сынмин уже был не так твёрд в своём намерении, оно стало казаться ещё более тупым и безрассудным. В то же время неподалёку то и дело мелькал Чанбин. Нужно быть бараном, чтобы не заметить его симпатии к Киму. Уж сам Ким-то давно заметил. И вот он человек, который всегда рядом, всегда поддержит. Человек, который и умирать совсем не планирует. Человек, который хочет быть с ним… А чего хочет сам Сынмин? Тишина между ними растянулась, наполненная только шумом летней веранды: смехом за соседним столиком, шелестом листьев под лёгким ветерком, звоном колокольчиков на двери. Хёнджин крутил в пальцах пустую сигаретную пачку, сминая её в комок, будто пытаясь сжать в кулаке свои мысли. — Знаешь, — вдруг сказал он, — я думал, что если стану лучше, если буду успешным, если сделаю всё «как надо»… мы сможем быть вместе. Я докажу, что достоин его, и он ко мне вернётся. Глупо, да? Сам его отпустил, а теперь жалею. Сынмин молча наблюдал, как его собеседник сжимает и разжимает кулаки, словно борясь с невидимым противником. — А что, если… — Ким осторожно начал, но тут же замолчал. — Что «если»? — Хёнджин поднял брови. — Просто поговорить с ним? Без твоего флирта и буффонады. Расскажи ему, черт возьми, что ты чувствуешь. Что это всё не идиотская шутка, не от скуки. И, может, тогда он поверит в искренность твоих слов? Хван задумался, его взгляд скользнул куда-то вдаль, за пределы кафе, будто он уже представлял последний разговор с Феликсом. — Может быть. Но я чувствую, что уже смогу… — Он резко вдохнул, словно собираясь сказать что-то важное, но вместо этого лишь махнул рукой. — Ты-то чего загрузился? Не бери в голову, это мои проблемы, ладно? — Да нет, я уже о своем задумался. Не знаю, что делать. — М-м… А чего ты хочешь? — спросил Хван, повторяя его же собственный вопрос. Сынмин замер. — Я… не уверен, — признался он наконец. — Тогда, может, не надо усложнять? — Хёнджин пожал плечами. — Если не знаешь — просто попробуй.