"Приколотые бабочки"

Ne me quitte pas

Je ne vais plus pleurer

Je ne vais plus parler

Je me cacherai là

A te regarder

Danser et sourire

Et à t'écouter

Chanter et puis rire

Laisse-moi devenir

L'ombre de ton ombre

L'ombre de ta main

L'ombre de ton chien

Ne me quitte pas

Ne me quitte pas ©

Тихо-тихо. Просто… тихо-тихо. Не дыши. Ты не знаешь, к чему приведёт дыхание. Она сама — своё сердце. Оно не спрятано в груди, между рёбрами, в нижнем средостенье, оно распространяется по всей её коже, заполняет поры, всё части тел Марико. Каждое движение вызывает реакцию, каждое прикосновение током бьёт её. Поначалу Нанако не чувствовала это; и лишь сейчас, когда Марико схватилась за её руку и держалась, держалась, не отпуская, начала это осознавать. Раньше ей было просто неудобно в присутствии Марико. Теперь, прямо сейчас, она её боялась. И дыхание действительно могло вызвать реакцию, с которой Нанако просто не сможет справиться. Боль. Дикую радость. Слёзы. Этот странный, странный взгляд, природу которого Нанако не понимала, но чувствовала себя неудобно, неловко. Как будто она — центр мира, вокруг которого он и вырастает, а не просто девочка, учащаяся в том же классе, что Марико. — Это так замечательно! Ты так чудесно готовишь! Белые зубки ломают печенье, а тёмно-серые глаза Марико не отводятся от Нанако. Её лица? Волос? Слегка открытых ключиц? Её всей. Нанако не понимает, но чувствует этот взгляд; странное, почти животное ощущение неловкости и не безопасности. Нанако рада, что Марико в таком восторге от подарка Нанако. Но… это не то же самое, что удовольствие Томоко. Это печенье не просто печенье; она касается его как драгоценной символической реликвии, бережно и не обращая внимания на крошки, падающие на дорогущее платье. Это так… некомфортно. — Ах да, кофе! Есть бренди. Тебе сделать кофе-ройал? Или тебе сделать кофе с молоком? — Просто кофе? — Точно? Не стесняйся! Кажется, Марико пришла в восторг, что Нанако пьёт такой крепкий кофе. Она налила такой же себе, хотя ранее, ещё в школе, Нанако слышала, что от крепкого кофе у Марико болит голова. Но — сейчас её глаза сверкают, а с алых, обкусанных губ срываются восторги о необычном, но достойном вкусе Нанако. Приятно, но всё-таки немного неловко. Веди себя потише. Марико может ещё больше разволноваться от кофе. — Знаешь, Марико-сан… Может быть, как-нибудь зайду и угощу пирогом? — Это ты из жалости? Да, кофе действительно возбудил Марико. Небо в её глазах посинело, стало почти грозовым. Только что была безоговорочная преданность, сейчас — гром и молнии. И… Нанако не поняла, почему. Что же произошло с Марико-сан? — Если так, то нет, спасибо. Я вполне всем довольна. Но Нанако вовсе не это имела в виду… Жалела ли она Марико? Да. Как жалела Сен-Жюста. Каору с её болезнью. Томоко, обиженную Нанако. Жалела брата. Маму. Папу. Сердце Нанако не знало границ; но оно не выходило наружу, как у Марико, и не дёргалось от каждого лёгкого прикосновения — оно занимало всю грудь и находило уголочек для каждого, кого Нанако встречала на своём пути. Она вовсе не хотела обидеть Марико… — Прости… Хорошо, что Марико это поняла. И теперь она вдвойне виновата перед Марико, этой нежной, чуткой девочкой, чьё сердце такое хрупкое, такое нежное, так ранится обо всё, что происходит вокруг. Хорошо, что она её простила. — Знаешь, у тебя доброе сердце. Я очень это ценю. Пожалуйста, заходи в любое время. Взятие за руки. Тихо-тихо. Чтобы не спугнуть, не обидеть. Объятие за плечи. Чуть более крепкое, чем Нанако привычно… но Марико всегда такая. Она чувствует больше, чем все другие, и жесты у неё сильнее, и прикосновения крепче, и голос чуть громче. Она просто… такая. И к этому надо привыкнуть. Не обидь её снова, пожалуйста. — Кстати, как насчёт вместе принять ванну? Вместе?.. Это странно и очень смущает. Нанако никогда не принимала с Томоко. Переодевались на глазах — да, но в этом не было ничего… такого. Она не смотрела внимательно, напряжённо, ловя каждое движение губ, каждый вздох и выдох. Ванну… Разве Марико перед встречей не мылась? Как лежат её густые чёрные волосы! От неё пахнет не только розовой водой, но и мыльной пеной с клубникой, обволакивающей тело невесомым пузырчатым пушком. Она сбривала волосы, удаляла пинцетом, наносила крем на руки… Она точно принимала ванну перед днём рождения. — Ванну?.. — Конечно! Разве друзья так не делают? Нет. Не делают. Не Нанако точно. — Вот вы с Томоко. Разве нет? — Нет… — Не может быть! Не верю! Это Марико произносила, поднимая Нанако почти за шкирку и толкая в сторону ванной. Она продолжала болтать, выглядя так, будто выпила больше одной чашки кофе, и говоря о том, что всегда мечтала об этом, что читала в книгах… Вспоминая о книгах отца Марико, Нанако смущалась при мысли, в каких именно книгах Марико могла читать подобную ерунду. Наверное, надо остановиться?.. С другой стороны, что может произойти? Они обе девочки. Марико странная, волнующая, иногда тревожащая, но не опасная. Она просто… ей ужасно одиноко. Она не выросла из представлений о чрезмерной дружбе и, очевидно, ей очень не хватало никакого контакта. Нанако не хотела, чтобы Марико чувствовала себя одиноко. Принять ванну. Ну, что ж, она видела Томоко без одежды. На расстоянии, во время подготовки к физре, пару раз защёлкивала бюстгальтер, но ничего такого же не произошло. Разве что Нанако грустила о размере груди Томоко: она бы больше нравилась мальчикам, чем Нанако… Марико схватила для Нанако самое толстое, пушистое полотенце, мягчайшее, как лебяжий пух. Нанако старалась не думать, сколько оно стоит. Да, её семья тоже не бедная… но дом Марико поражал своей бессмысленной роскошью. Он выглядел как старинный дворец, в котором, однако, было неуютно. Как, должно быть, Марико одиноко в этих огромных пустынных комнатах, где нет никого, кроме слуг и мамы… Нанако даже спиной чувствовала взгляд Марико. Они обе раздевались, но Нанако стыдливо не поднимала взгляд и даже отвернулась от Марико, чтобы не открывать перед ней свою грудь. Только потом Нанако заметила, что стоит прямо напротив зеркала в пол, и Марико отлично всё видит… И заворожена этим зрелищем. И Нанако тоже могла видеть Марико. Она вообще не смотрела за тем, как сама раздевается: её взгляд был прикован к отражению Нанако в зеркале. Марико скинула платье, а под ним — розовое прозрачное нижнее бельё. Это не была пошлая прозрачность современных эротических моделей (которых Нанако, впрочем, никогда не видела, но этот комплект не вписывался в её представление о них): это была нежная сатиновая вторая кожа — настоящий, индийский сатин, не тот, что сейчас производили на фабриках. Под ним виднелись темноватые широкие соски; какой стыд на это смотреть! Но от отражения никуда не убежать, и Нанако просто никуда не оставалось деться. — Не стесняйся, Нанако. Здесь никого, кроме нас, нет. Нанако боялась не этого. Раздевшись, Марико одним лёгким прыжком допрыгнула до ванной. У Нанако создавалось впечатление, что Марико занималась танцами или чем-то подобным: её ноги хорошо сложённые, стройные, сильные. Не мускулистые, но легко пружинящие, как у кошки. А небольшие стопы, каждый день любовно обтираемые пемзой! Почему такая девочка, как она, постоянно любуется Нанако? — Ныряй ко мне, Нанако! Ванна была одна, зато большая. Честно говоря, Нанако было бы комфортнее принять душ… Но — она обещала. Томоко не раз говорила Нанако, что надо себя отстаивать, надо бороться с теми, кто её обижает. Нанако вовсе не считала себя слабохарактерной, ей хватало сил и возразить, и сопротивляться. Когда против тебя делают зло, это куда проще. Плохие люди бывают, и Нанако может выступить против них, хотя это и будет тяжело — а кому легко? Но… Марико добрая. И она не хочет зла. И к тому же Нанако ей очень обязана. И… разве это так уж плохо? Странно, да. Непривычно. Ноги опускаются в тёплую обволакивающую воду, куда предусмотрительная Марико уже вылила какую-то ароматную пену. Не густую, просто создающую красивый радужный узор на воде. Нанако старалась сесть максимально аккуратно, не потревожив Марико, но глупая стопа всё равно задела правую ногу Марико. Марико захихикала, и Нанако готова была провалиться на месте. — Ты такая аккуратная, Нанако! Лёгкая ладонь брызнула мыльной водой в сторону Нанако, и та зажмурилась. Плохое это решение: мыло же страшно щипет глаза. Но Марико вряд ли человеческое создание, так что, может, и мыло на неё действует не так, как на остальных. Нога Марико скользнула по ноге Нанако. Она старалась их подобрать, но не смогла: великолепная ванна Марико с золотым смесителем оказалась слишком скользкой. Сквозь пену Нанако видела хрупкую белоснежную лодыжку, перетекающую в узкую элегантную стопу, которая длинными округлыми пальцами касалась бедра Нанако и гладила его, словно рукой. Нанако не знала, радоваться ли тому или смущаться, что теперь она стала регулярно удалять волосы из интимных мест; по крайней мере, теперь она выглядела гармоничной для этой ванны. На больших пальцах ног Марико тоже покрашены ногти. И только на них. — Твоя кожа темнее моей, но совсем не смуглая. Я так завидую тебе, Нанако! Загорать совсем не красиво, но хуже покрываться пятнами, как я. — У тебя просто очень нежная кожа. — Правда? Но ты же даже не трогала! Марико резко вышла из воды и наклонилась к Нанако. Вода стекала по мягкой, распаренной, чистой коже, не испорченной ни прыщами, ни какими-нибудь неровностями. Сложно было пропустить её большую, красивой формы грудь, с которой тоже стекала вода. Хотя Нанако старалась. — Потрогай. Проверь, мягка ли она. — Я… Я уже искупалась, Марико. Нанако чудом смогла выпрыгнуть из ванной и не разбить голову о кафель. Марико не остановила её, и даже тёмный воспалённый взгляд не потерял своей интенсивности. Надо поскорее отсюда выбираться. Покупались и хватит. Но сперва — душ. — Какая у тебя изумительная спина! Это был не просто девчачий комплимент, не зависть. Марико произнесла эти слова так, будто бы наслаждалась ими, пришла в восхищение от увиденного. Девочки иногда хвалят друг друга, но это другое. Это не скользящий взгляд по телу, как рука, это просто оценка: вот у Томоко грудь побольше, а у меня совсем маленькая. А ещё у неё вздёрнутый носик, побольше попа и фигура почти песочные часы. Здорово, но не то, что сбивает с толку. Марико же говорила совсем по-другому. — Что?.. — Кожа такая белая и чистая. Какая прелесть! На всякий случай Нанако прикрыла грудь. Хотя зачем? Марико её уже видела. — Может, хватит смотреть? Марико откинула голову и рассмеялась. Её смех — красивый, журчистый, но одновременно с тем очень странный. В нём сталкивались как бы две разные девочки: одна — юная леди, красавица, другая — странная, диковатая, не умеющая ни с кем общаться. — Мне нравится всё красивое! Здорово… и это правда — Марико с непривычным для девочки восторгом восхищалась и госпожой Мией, и Каору-но-Химе, и Сен-Жюстом… Но никто из них не стоял сейчас перед ней голой. — Моё тело мне тоже очень нравится. Кто бы сомневался! Марико очень красивая. Самая красивая девочка в их классе. Нанако взяла своё толстое розовое полотенце и начала вытираться. Конец виделся совсем уже близко, когда к ней подошла Марико и аккуратно, почти нежно сняла с неё полотенце. Нанако слегка отшатнулась, но рука Марико крепко держала её за плечо. Вырваться не было проблемой, но Нанако просто очень сильно растерялась и не поняла, что делать. Марико стояла так близко… Одна мокрая кожа соприкасалась с другой, и вода не давала понять их температуру. Нанако было страшно поворачиваться к Марико, но они обе отражались в зеркале. Вот Нанако. Стройная, да. Худенькая. Всё у неё мелкое, даже ореолы: крошечные и коричневатые, не очень рельефные, как будто просто обозначенные капельками чая. Даже сосков толком не видно. Промежность тоже маленькая, почти спрятанная где-то глубоко внизу — и лишь лобок с тоненькими русыми волосами над ней. Вот Марико. Роскошная. С узкими плечами, большой — действительно большой, но не пошлой — грудью с чётко проступающими коричневыми ореолами. Соски… тоже большие и очень заметные — хотя не торчащие, как у некоторых девчонок. Должно быть, если их потрогать, будут слегка жёсткими. Чётко обозначенная талия. Широкие, но не огромные бёдра, округлые, как у дев с картин раннего ХХ века. Вот у неё промежность заметная: густые чёрные волосы, вьющиеся сильнее, чем на голове, но не выходящие за пределы места, которое им назначено природой. Должно быть, ей приходится их стричь и выдёргивать… Нанако ещё слышала про удаление воском, но никогда сама этого не пробовала: ей просто было стыдно к такому прибегать. — Иногда смотрю в зеркало часами, — лицо Марико лишь слегка прикрыто кудрями Нанако; сама Нанако чувствовала воздух, исходящий из её губ при разговоре. — И восхищаюсь, как прекрасно моё тело. Что мне хочется, так это стать взрослой! Я хочу стать взрослой! В голосе Марико послышалась боль. Не надежда, не радость, не ожидание — искренняя, сильная боль, заставлявшая голос слегка дрожать. Она склонила лицо и коснулась носом плеча Нанако, и Нанако почувствовала воду совсем другой консистенции, чем та, из которой они вышли. Марико… плакала. — Марико?.. Нанако обернулась. Ей не хотелось, чтобы Марико плакала. Честно говоря, она не понимала, почему это так сейчас случилось, но чего ей точно не хотелось, так это видеть слёзы. Чьи угодно, но в том числе девочки, которая так добра к ней… И так одинока. — Нанако, — глаза Марико казались одержимыми. Она плакала и смотрела на Нанако так, как никто никогда ни на кого не смотрел. Нанако видела такие страшные глаза лишь на картине «Падший ангел» Александра Кабанеля. — Пожалуйста, Нанако, помоги, помоги мне стать взрослой! Что?.. Что она просит? Когда Нанако терялась, она застывала на месте. Томоко раньше, когда грубее, говорила, что Нанако тупеет в эти моменты: она и правда не умеет быстро соображать. Томоко неправа и груба, но зерно истины в её словах всё же было. Нанако… просто не понимала. Что происходит, что от неё хотят. Правильно ли она поняла то, что услышала. — Нанако… Марико просто повернула Нанако к себе и просто поцеловала. Это было… совсем не по-женски. Не так, как ведут себя леди — и наверняка члены сестринства тоже не делали ничего подобного. В касаниях, движениях Марико чувствовалось что-то порывистое, интенсивное, как у мужчины, долго сдерживавшего свои чувства. Нанако ощущала искусанные губы Марико. Они… слегка царапали её собственные. Язык тоже жёсткий, уверенный, колючий. Складывалось ощущение, будто Марико понимала, что делает, хотя так не должно быть — не так целуются девочки. …И Нанако вспомнила. Честно говоря, ей не хотелось этого вспоминать. Когда она была ещё в средней школе, совсем маленькой, она проводила лето в лагере с другими девочками — но без Томоко. Одна из них, болезненная, хрупкая, боязливая, постоянно сидела в комнате; в итоге их с Нанако поселили отдельно, чтобы Нанако присматривала за ней. Она привязалась к Нанако — не так, как Марико, но довольно сильно. И по ночам ей снились кошмары. Она плакала и плакала, и очень тесно сжимала ноги. Нанако её успокаивала, звала врача, но даже лекарства плохо ей помогали. Нанако легла рядом, как делала с ней мама, когда ей было плохо… и девочка проскулила ей: — Помоги мне. Она просто повела её руку вниз. Нанако… смутилась, но не была против. Она вспомнила свои первые дни месячных: болело страшно, так, что помогало только, если осторожно, с лёгким нажатием растирать клитор. Если делаешь некоторое время, то потом с ней случается… нечто вроде взрыва, к ней приходит какое-то особенное, счастливое состояние, когда боль, кажется, разряжается из места, в котором концентрировалось — и потом становилось легче. И девочке тоже стало. Потом… потом она больше не плакала. И не разговаривала с Нанако; той показалось, что на неё обиделись, и ей было больно и грустно. Марико определённо хотела чего-то подобного. Возможно, в её груди была похожая боль. Возможно, она не могла найти разрешения бурлящему внутри чувству. Возможно, всё это время она была одержима своими демонами, и от этого её бросало то в исступлённую радость, то в жестокую обиду. Нанако… не хотела. Но Марико надо было помочь. Она слегка отвела голову назад и посмотрела в глаза Марико. Та растерялась, почему та прекратила поцелуй, и в выражении её лица читалось непонимание. Ещё не поздно остановиться. Нанако опустила руку и коснулась лобка Марико. Та прерывисто вздохнула: это… было похоже на то, что издавала Нанако в такие моменты, но громче — и намного, намного более смущающе. Сначала просто растирать лобок. Он чувствительный, хотя волосы этому немного мешают; тем не менее, Марико ухаживала за ними, и не составляло труда подушечками пальцев касаться кожи. Слегка массирующие движения, не очень интенсивные, но ощутимые, без сильного давление. Они постепенно спускаются к клитору. Вот его корень. Нанако его не видела, но не сомневалась, что эти складки, похожие на драпировку платья, по цвету такие же тёмные, как соски Марико. Та тем временем вцепилась в руку Нанако и притянула к себе, ударившись затылком об зеркало. Нет, это был не просто массаж. Нанако замерла. — Нанако, — Это жаркие, жаркие слова, растапливающие комнату сильнее пара из ванной. — Продолжай, милая… — Может, тебе нужен… Марико бросила умоляющий взгляд. Как странно, что такая красивая, удивительная девушка может выглядеть настолько жалкой, готовой упасть на колени… Ладно-ладно. Продолжать так продолжать. Кончик пальца прошёлся вдоль ствола клитора и слегка коснулся головки. То, как вздохнула Марико, можно было услышать из соседней комнаты; хорошо, что вода в душе была включена. Нанако хотела исчезнуть каждую секунду своего пребывания тут, но продолжала растирать, массировать клитор Марико — уже чуть грубее, интенсивнее. Она знала, что, если наращивать темп (но не до импульсивного дёрганья), то дальше будет намного лучше. Марико обхватила шею Нанако и вцепилась губами в шею. Нанако вскрикнула: было больно. — Нанако! — глаза Марико расширились. — Нанако, милая, прости, я больше не буду! Прошу тебя, прости! Марико готова была разрыдаться. Нанако тоже… Сейчас, сейчас она всё доделает, и можно будет потом расходиться. И постараться об этом забыть. И ни за что не писать старшему брату. — Пожалуйста, Нанако… — Что? Нанако смотрела на Марико круглыми, серыми глазами. Чуть светлее оттенка, чем у неё. А Марико… она словно чего-то хотела своим взглядом, только Нанако в упор не понимала, чего же. — Пожалуйста, внутрь. — Что? Марико, нет! — Я прошу тебя, — Марико обхватила Нанако обеими руками и заскулила, как кошка, выброшенная из дома: жалкая и никому не нужная. Звук, который Нанако не могла пережить. — Пожалуйста, я покажу тебе, просто прошу тебя… Надо было остановиться здесь. Но Нанако не остановилась. Она действительно проникла внутрь — во многом потому, что ей казалось, что чем больше она сейчас будет слушать Марико, тем быстрее это всё закончится. Странное чувство: внутри мокро, но не слишком противно. Это просто… мягкая трубка, слегка влажная. Сложно подобрать сравнения, чтобы они не были мерзкими; касаться сырого мяса? Чистить шланг? Нет, это всё слишком грязно, да и не похоже. Нанако старалась быть аккуратной, чтобы не повредить. У неё длинные ногти, она может царапать… Но Марико как будто бы совсем не обращала на это никакого внимания. Она вцепилась уже своими длинными ногтями в шею Нанако, кусала её, но в основном просто откидывала голову назад и стонала — не очень даже тихонько. Нанако в основном смотрела на угол треугольника, что составляли её шея с плечом, но иногда её взгляд поднимался выше и выцеплял то белые ровные зубки, только что терзавшие кожу Нанако, то огромные, закрытые глаза с пушистыми ресницами, то приклеившиеся к поверхности зеркала чёрные кудрявые пряди… Наверное, будет лучше, если с погружением двух пальцев добавить большой, чтобы шёл по клитору. Тогда ей точно станет намного легче. То, как произошло вот это самое обжигающее, возвышенное ощущение у Марико, нельзя было пропустить никак. Она обхватила Нанако обеими руками и даже ногой, её мягкий (но не большой) живот напрягся, она вся крупно задрожала, а половые губы почти сомкнулись на пальцах Нанако, и той бы пришлось приложить усилия, чтобы их вытащить из Марико. Но вскоре, секунд через пять, они расслабились сами. Марико коснулась лбом Нанако: она тяжело дышала и глаза её были закрыты. А Нанако было очень мерзко. Наверное, это было неправильно. Марико стало значительно лучше. Она успокоилась. Она больше не выглядела такой ажитированной, скорее умиротворённой, как кошка. Всё было хорошо. Но сама Нанако чувствовала себя плохо. И ей срочно надо было помыть руки. Марико подняла голову и заулыбалась Нанако. И эта улыбка — такая светлая, такая добрая, искренняя… она слабо вязалась с той Марико, что умоляла, стонала, хватала и кусала Нанако, а порой вела себя грубо и высокомерно. — Давай умоемся, — игриво предложила она и чмокнула Нанако в губы ещё раз. Да. Да. Умыться — это было бы хорошо. Нанако подошла к ванной, а Марико — к душу. Внезапно так, повинуясь какому-то одному известному ей порыву, бросилась к Нанако, взяла её пальцы — те самые, что побывали внутри неё — в руки и сладострастно обхватила их красными губами. — Фу, Марико! Нанако резко выдернула руку, но Марико как будто не поняла её жеста. В её глазах плескалось веселье… и она снова выглядела слегка исступлённой и воспалившейся от внутренних, постоянно горящих процессов. — Я хотела тебе всё сказать… У тебя складочки такого же цвета, как губы. Это так мило! Я читала, что это очень красиво. Тебе так повезло, Нанако! Нанако не считала, что ей повезло. И это звучало ужасно. — Ой, нет, уже поздно! Марико-сан, мне пора! — Нет, нельзя! Пожалуйста, останься на ночь! — Что?.. — И дождь на улице! Ничего страшного! Ты же ночевала с Томоко? Близкие подруги так делают, ведь правда? — Но я не планировала… Мама и папа волноваться будут. — Ничего! Я им позвоню! Ну пожалуйста, останься! — Как-нибудь в другой раз, если мама разрешит… — Нет! Не ходи домой! — Марико! Пожалуйста!!! — Не смей! Я не позволю!!! Стой!!! Я тебя не пущу! Всё ещё воспалённый взгляд. Но уже другой, не тот, что был в ванной. Там — вакханка на дионисии, а теперь — вакханка, готовая убить Орфея. — Уйдёшь — убью. Когда серые глаза Марико стали такими тёмными? Будто чёрными. Почти как у лошадей. А, нет. Это зрачки. Огромные, занявшие почти всю поверхность глаза зрачки. — Я не шучу. Сначала убью тебя, затем — себя. — Нет… пожалуйста… пусти… Зачем ты так? — НЕТ!!! Марико бросилась на неё. Но не толкнула, хотя Нанако бы этого ожидала: просто бросилась, как та самая кошка, с которой Нанако сравнивала её не столь давно. У неё длинные когти, огромные круглые глаза, она шипит, а ещё поджимает уши в момент опасности. Марико принялась её целовать. Нанако пыталась её оттолкнуть. Сейчас она прикладывала всю свою силу, ведомая страхом, ужасом, желанием как можно быстрее спастись из этого проклятого дома, сбежать от разрушительной ярости Марико. Ей не стало лучше. Совсем. Почему она думала, что это поможет? Но… раньше же помогала… — Ты делала с Томоко то же самое? Скажи мне! — Марико! Что ты говоришь!!! — Томоко. — Марико поднялась над Нанако; гневная богиня, кудри-молнии, глаза сияют яростью и болью. Губы — краснее обычного; может быть, прокушены до крови. — Нанако, пожалуйста, скажи, что этого не было! Я всё прощу, Нанако, просто ответь мне! — Нет! Ничего не было! Отпусти меня, Марико! Марико плакала, Нанако плакала, все в доме, кажется, плакали, и даже вне дома погода билась в истерике: гнула руки-деревья, проливала горькие слёзы. — Пожалуйста, не уходи. Пожалуйста, не уходи… Марико интенсивно покрывала Нанако поцелуями, и Нанако с трудом уворачивалась, чтобы не столкнуться с нею губами. — У меня есть пижама для тебя. Она такая милая, Нанако! Я хотела подарить её тебе на встречу, но ты не пришла. Ничего страшного, она ждёт тебя! Это всего одна ночь, Нанако! Я позвоню твоим родителям, и всё будет хорошо. Они разрешат… Нанако, если ты уйдёшь, я убью себя. Обещаю. Ты не можешь просто меня бросить после всего, Нанако! Бросить?.. Она просто уйдёт домой. Она хочет уйти домой. Она больше не хочет тут оставаться. Марико резко дёрнула платье, и Нанако вскричала; ну вот, порвала… Было хорошенькое — и дорогое. Она планировала его ещё куда-нибудь надеть… Но не в платье дело. Марико вновь укусила её, на этот раз в ключицу. Левая рука с накрашенным в алый ногтем проникла сквозь юбку — и, хорошо, Нанако вовремя сжала ноги, чтобы не впустить её. — Марико… — плакала Нанако. — Пожалуйста, остановись… Марико подняла голову. Одержимость… оставалась: просто теперь ярость сменилась горем и густыми, скрывающими цвет глаз слезами. — Прости меня, Нанако. — Марико обхватила обеими руками Нанако за шею; та чуть не задохнулась, тем более что чёрные вьющиеся волосы попали ей в нос и рот и почти полностью забили дыхательные пути. — Я всё умею, честно. Я никогда не пробовала… Но я не сделаю больно. Я никогда тебе не сделаю больно, если не уйдёшь, Нанако, прошу… Марико не выглядела жалкой. Прямо сейчас Марико была жалкой. Она рыдала от всей души, так же сильно, как несколько часов назад хохотала на празднике. Нанако становилось душно рядом с ней, и сейчас обычная настороженность превратилась в искренний ужас перед этой сложной, опасной девочкой, готовой убить её и себя. — Я читала у отца, — прерываясь, говорила Марико, продолжая слегка целовать шею Нанако, уже раздражённую и покрасневшую от её страстного напора. — Я знаю, что нужно делать. Нанако… пожалуйста, не уходи. Мы же с тобой подруги. Подруги так не поступают, Нанако. Я бы не бросила тебя… Или давай ничего не делать. Де Сад! Ты же любишь де Сада, ты говорила в сестринстве. У меня есть его книги! Давай почитаем? Просто так, на ночь. У меня есть «Несчастья добродетели» и «Торжество порока». Какую ты выберешь? Нанако не могла дышать. Она отчётливо представила, что именно могла в вульгарной литературе отца прочесть Марико. Что-нибудь в духе «Её похотливый язычок коснулся сладчайшей выпуклости потаённого грота…». В её воображении всё отчетливее проявлялась картина, как Марико, это бесовская, чёрноволосая, дикая девочка, почти обнажённая (может быть, в пеньюаре) сидит между ног Нанако и спускается вниз. Нанако не очень представляла, как именно делаются такие дела, но Марико легко было в этом представить. Она смотрит на Нанако, не отрываясь, пока её острый, шершавый язык (действительно, как у кошки) повторяет движения Нанако в ванной. Вверх-вниз, вверх-вниз… Дразнит кончит под головкой, с внутренней стороны, где особенно чувствительное место. Потом обсасывает его. Облизывает складки вдоль клитора. Говорит что-то вроде «Ты такая вкусная, Нанако»… пошлости, к которым сама не готова, но которые вычитала из книг отца. Затем проникает внутрь… Это всё очень легко представлялось, но совсем не радовало. Эти ощущения не вызывали восторга, или предвкушения, или упоения. Оставались только огромные, тёмно-серые глаза Марико. Нанако удалось оттолкнуть Марико и броситься к двери. Какую бы глупость она сегодня не совершила, у неё ещё есть возможность сбежать. «И оставить Марико… убивать саму себя?» Рука слегка остановилась у ручки. — НЕТ!!! — Марико завопила. Она поползла по полу и вцепилась в ноги Нанако, так что та едва не упала. — Прошу тебя, нет!!! — Марико! — в комнату ворвалась мама Марико, и Нанако выдохнула с облегчением: наконец-то, спасение! — Марико, что происходит?! — Мама… Мамочка… Марико уронила голову на пол. Она вся, вся содрогалась от слёз, как до того содрогалась от сладостного восторга. Странно, что такая красивая девушка могла выглядеть столь безобразно: волосы растрёпаны, платье помято, лица не видно, но почти наверняка покраснело от постоянного притока солёной воды. Марико было больно. Больнее, чем всего полчаса назад. Можно ли было её спасти?.. Нанако бросилась по лестнице вниз, и следом за ней раздался душераздирающий вопль Марико. Нанако понятия не имела, что напишет в письме своему брату. Да и вообще, можно ли об этом написать? Разве ли это не постыдно? В конце концов, она сама виновата… Нанако скрутило от слёз под дождём прямо на платформе, куда должен был прийти ночной поезд. Что она наделала. Что они обе наделали.