Пока я соревновался — ты уже знал

Солнце неторопливо поднимается из-за горизонта, словно просыпаясь вместе с миром. Его первые мягкие лучи осторожно прокладывают путь сквозь сероватую пелену рассвета, разливаясь по окнам домов золотистым светом. Он нежно касается стекол, стен и подоконников, будто ласково будит ещё спящий город, шепча беззвучное, но тёплое «доброе утро» каждому, кто ещё не открыл глаза. Где-то высоко на деревьях, среди ещё полусонной листвы, оживают птицы. Они выводят лёгкие, радостные трели, словно подпевая утреннему свету, создавая невидимый оркестр из щебета, шелеста ветра и дыхания нового дня. Мир медленно просыпается, и в этом пробуждении есть что-то особенно трогательное — как будто всё вокруг на мгновение становится чище, тише, светлее. Кажется, это утро должно быть прекрасным, а с ним и настроение, что так и наровит стать таким же ярким как и Солнышко этим утром. На дворе уже как ноябрь, но теплая погода все продолжает радовать людей даже в середине осени, что не должно не радовать. Но, кажется, не всем нравится такой настрой. Синеволосый лишь недовольно поморщился и крепко зажмурил глаза, как будто это могло стереть наступающее утро из реальности. Он резко перевернулся на другой бок, натягивая одеяло до самого подбородка, а затем, недолго думая, и вовсе с головой спрятался под тканью, будто бы в этом коконе можно было спрятаться от всего мира. От солнца, которое нахально пробиралось сквозь шторы. От свежего воздуха, что по-особенному пах тёплым осенним утром. От звуков улицы, просыпающейся за окном. И от неизбежности очередного школьного дня. "Только бы не сейчас... только бы ещё пять минут..." — мелькало в его затуманенном сонном сознании. Всё в нём протестовало против пробуждения: тяжёлое тело, приклеенное к кровати, спутанные волосы, тёплый воздух под одеялом. Ему хотелось только одного — чтобы его оставили в покое и позволили провалиться обратно в забытьё, где не было ни расписаний, ни людей, ни чёртовых уроков. Но мир, как всегда, не собирался быть милосердным. Тишина, такая уютная и редкая, едва начавшая разворачиваться в комнате, была резко и грубо прервана. Из ниоткуда раздалось противное, дерзкое, как визг об асфальт, электронное завывание. Будильник — или, как называл его Скара, "эта сраная хрень", — завёл свою оглушительную песню войны, неумолимо напоминая: пора вставать, иначе опоздаешь. Только вот было видно, что подростка это волновало меньше всего на свете. Он даже не шелохнулся. Разве что одеяло натянул ещё плотнее, как будто надеялся, что если проигнорировать звук достаточно долго, он исчезнет сам собой. Или сломается. Или сгорит. В идеале — вместе со школой. Но, как назло, эта зыбкая утренняя идиллия, построенная на тепле одеяла, приглушённом свете и протестующем молчании, не продлилась долго. Её безжалостно разрушил знакомый до боли, грубоватый голос, донёсшийся из-за двери — голос матери, который своим тоном не оставлял ни шанса на притворство, ни надежды на пощаду. — Если ты через 10 минут не спустишся на завтрак, пиняй на себя. Этот голос всегда звучал так, будто выдёргивал из сна за шиворот, выволакивал в реальность, обдирая нежную ткань утренней лени. Он был резким, резонансным, наполненным уставшей раздражённостью, в которой скрывалась одновременно и забота, и злость, и вечное непонимание того, почему её сын не может вставать нормально, как «все дети». Скара застонал, приглушённо и злобно, уткнувшись лицом в подушку. Его пальцы судорожно вцепились в край одеяла, будто в последний рубеж обороны. Казалось, он готов был заключить сделку с чем угодно — хоть с самим временем, лишь бы вернуть тишину, отбросить эту реальность, где мать уже стояла с другой стороны двери, вполне способная её распахнуть Он знал, что отсчёт пошёл. Что если он сейчас не зашевелится, то следующей станет не просто фраза — а шаги, дверь, свет в лицо и надрывная лекция на тему «ответственности». А возможно, даже не лекция, а угроза отключить интернет. А может, и реальное отключение. Она умела. Но всё равно — в глубине души — он надеялся, что если будет лежать достаточно тихо, эта буря пройдёт мимо. Спойлер: не пройдёт. В следующую минуту, с шумным и многозначительным вздохом обречённости, Скара всё-таки сдался. Медленно, с тоской и всем видом выражая трагедию своего существования, он едва как, но выбрался из своего уютного кокона. Одеяло с неохотным шорохом сползло с него, словно и оно не хотело отпускать своего хозяина на растерзание новому дню. Тело ныло от холода и протеста, конечности не слушались, и каждое движение казалось подвигом. Он потянулся, зевнул так широко, что аж слезы выступили в уголках глаз, и, не открывая до конца даже одного глаза, почти вслепую поплёлся в сторону ванной комнаты. Двигался он так, будто был не человеком, а старой перезимовавшей улиткой — медленно, неуверенно, опираясь ладонью о стены, словно боялся, что потеряется в родной квартире. Тело мотало из стороны в сторону, а волосы торчали во все стороны, как будто он всю ночь пытался победить подушку в смертельной схватке. Когда наконец его рука нащупала прохладную дверную ручку, а потом он кое-как дотащился до раковины, наступил кульминационный момент — столкновение с собственным отражением. Скара, медленно поднимая голову, всмотрелся в мутное зеркало, и... — ...что за... — пробормотал он, прищурившись. На него смотрело нечто. Какое-то странное, смятое сонное чудовище с синей копной волос, заспанным лицом и помятым лбом, на который, судя по следу, ночью наполз угол простыни. Глаза были полуприкрыты, губы чуть приоткрыты, и он вполне мог бы упасть лицом в раковину прямо сейчас и спать дальше. Ему было всё равно. Всё. Равно. И лишь мысль о том, что в любую секунду в комнату может влететь разъярённая мать — с криком, полотенцем и угрозой лишить всего святого, включая наушники и выходы из дома, — немного отрезвила его. Тем более, что судя по гробовому молчанию в кухне, даже Яэ — обычно первая, кто бросает утреннее «доброе утро» с легкой иронией, — сегодня решила не вмешиваться. А это уже тревожный знак. Явно очень тревожный. Он включил холодную воду, с тоской уставился на поток, и уже знал, что следующим шагом будет удар. Будь то струя ледяной воды, от которой аж по позвоночнику пробежит судорога, или утреннее напоминание матери, что она не намерена ждать целую вечность. — Просто пережить это утро, — прошептал Скара, с мрачной решимостью плеская в лицо воду, — а там — как-нибудь доживу до конца дня. Следующий час пролетел для него словно в густом тумане. Всё было как в замедленной съёмке: завтрак, который он почти не почувствовал на вкус, привычные движения в поисках одежды, раздражающе тяжёлый портфель, закинутый на одно плечо, и, наконец, поездка в такси, во время которой он всю дорогу молча смотрел в окно, даже не замечая, что именно там проносится мимо. Ни улиц, ни вывесок, ни голосов — всё словно пропадало в сонной вате, всё, кроме навязчивой мысли: зачем вообще вставать по утрам? Он даже не заметил, как подошёл момент выхода. Машина замедлилась, остановилась, водитель что-то пробурчал, и Скара, автоматически взяв рюкзак, выбрался наружу, будто проснулся в чужом теле. И только оказавшись на тротуаре у школьных ворот, среди десятков суетящихся учеников, он понял, что уже здесь. Шумная толпа перед школой гудела, как улей: кто-то спешил, кто-то смеялся, кто-то ругался, перебрасывался запоздалыми домашками или перекрикивался через плечо. Каждый торопился попасть в здание, будто от этого зависела их жизнь. Скара ненавидел это утреннее столпотворение — слишком много людей, слишком много ненужных голосов, слишком мало воздуха. Но даже среди всего этого хаоса он всегда — всегда — безошибочно замечал его. Эта белоснежная макушка выделялась из любой толпы, как маяк на фоне серого неба. Лёгкая сутулость, расслабленная походка и… этот дурацкий, развязный хвостик, небрежно сбившийся на плечо, как будто специально, чтобы раздражать. И раздражал. Боже, как раздражал. Он уже стоял со своими друзьями. Рядом — всё тот же Венти, который размахивал руками, что-то возбуждённо рассказывая, и Хэйдзо, который, кажется, слушал вполуха. А он — он, как жаворонок, бодро смотрел по сторонам, как будто утро — его любимое время суток. От одного этого вида Скаре хотелось скрипеть зубами. Стереть эту улыбку. Врезать ему. Да просто подойти и срезать этот хвостик к чёртовой матери… Он даже не сразу заметил, что всё это время смотрел — не просто смотрел, а уставился. А когда осознал, было уже поздно. Их взгляды встретились. Аметистовые глаза, нахмуренные, полные злой энергии и плохо скрываемого раздражения, столкнулись с рубиновыми — яркими, живыми, до обидного спокойными. Казалось, будто он ждал этого взгляда. И, как будто по команде, на лице блондина расцвела улыбка. Простая. Повседневная. Добрая. Та самая, которой он, наверное, одаривает каждого, кто идёт мимо. Но Скара знал — в ней было больше. Гораздо больше. Что именно — он не мог объяснить. Но чувствовал каждой клеткой, что за этой улыбкой скрывалось нечто личное. Вызывающее. Дразнящее. Невыносимое. Скара ощутил, как что-то внутри скрутилось. Лицо его стало ещё более мрачным, в глазах вспыхнул злобный огонёк, тот самый, что обычно появлялся перед тем, как он кого-то обидно заденет словами — или просто врежет. Но он не стал ничего говорить. Не стал приближаться. Он просто резко дёрнулся вперёд, будто убегая от мысли, что мог бы остановиться. Быстрым шагом, почти вприпрыжку, он втиснулся в поток учеников и скрылся за дверьми школы. Спиной он буквально чувствовал этот взгляд — как лазер, прицельно, чётко, до последнего шага. Только когда за ним захлопнулись двери, а гул внутри школы сменил уличную какофонию, Скара позволил себе немного выдохнуть. Он всё ещё кипел внутри. Но хотя бы был вне поля зрения. А на улице, у входа, блондин всё так же стоял с тем же выражением — только теперь на его лице проскользнула лёгкая, почти незаметная, но очень выразительная усмешка. Он даже не пытался скрыть, что наблюдал. А потом спокойно повернулся к Венти и Хэйдзо, которые всё ещё спорили о чём-то, что, судя по обрывкам слов, имело отношение к выходным, и легко вернулся в разговор, как будто ничего особенного не произошло. Хотя, на самом деле, это было только начало. После первого урока — скучного, как всегда, английского — Скара направился в сторону своего шкафчика, надеясь на минуту тишины, прежде чем снова придётся погружаться в поток заданий и человеческих лиц. Толпа в коридоре начала рассеиваться, создавая вполне удобную возможность просто пройти, ни с кем не разговаривая, не натыкаясь и не раздражаясь. Но, конечно, как только он повернул за угол, удача решила отвернуться. — О, доброе утро, солнце. — знакомый голос, чертовски расслабленный, донёсся почти из-за плеча. Скара резко остановился и поднял глаза. А вот и он. Казуха. Как обычно — уверенный, спокойный, с тем самым хвостиком, который сейчас чуть взъерошен, как будто его кто-то трогал. Наверное, Венти. Или сам специально растрепал — кто его знает. — И тебе не хворать, трава японская, — процедил Скара, с явным раздражением в голосе. Он уже собирался идти дальше, но Кадзуха чуть перегородил путь, будто нарочно. — Слушай, — начал блондин с лёгкой полуулыбкой, словно просто болтает, но взгляд его, внимательный и прищуренный, выдавал интерес, — ты утром смотрел на меня так… долго. Я аж начал думать, что тебе понравилось, как у меня хвостик лёг. Или ты любовался? Он говорил спокойно, как будто ничего особенного, но в его голосе уже чувствовалась лёгкая провокация. Не злость, нет — скорее игра. И, что хуже всего, он отлично знал, как это действует на Скару. Скара закатил глаза, стиснув зубы, но его уши выдали лёгкий румянец. — Я смотрел, как бы тебе в рожу не врезать, — фыркнул он, бросив взгляд в сторону, — жаль, что не решился. Следующий раз — не упущу. — Хм. — Кадзуха чуть склонил голову, будто обдумывая. — То есть всё-таки любовался. Просто... агрессивно. Скара уже собирался что-то отрезать — желательно, ядовитое, — но за его спиной кто-то окликнул его по имени, и момент был прерван. Он прошёл мимо Кадзухи, специально задевая плечом. И, не оборачиваясь, бросил: — Следи за своим хвостиком. А то вдруг правда срежу. А Кадзуха только усмехнулся, глядя ему вслед. — Обещаешь — надеюсь Кадзуха стоял ещё несколько секунд, глядя в сторону, куда ушёл Скарамучча. На губах его всё ещё играла лёгкая, почти лениво-довольная усмешка, а в глазах сверкал тот самый рубиновый огонёк — смесь интереса и нескрываемого удовольствия. — Ты опять это делаешь, — раздалось сбоку. Рядом появился Венти, облокотившись плечом о шкафчик и глядя на друга с видом человека, который уже слишком хорошо знает, к чему всё это идёт. — Что именно? — невинно спросил Кадзуха, даже не оборачиваясь. — Пристаёшь к Скаре, — хмыкнул Хэйдзо, подходя с другой стороны. — И потом делаешь вид, что ничего такого. А он аж искрит. — Ну, я просто задал вопрос, — пожал плечами Кадзуха, наконец поворачиваясь к ним. — Он смотрел. Я поинтересовался. Как джентльмен. — Джентльмен? — переспросил Венти, не сдержав смешка. — Ты подмигнул ему в конце. — Ты улыбнулся ему так, как будто собираешься жениться, — добавил Хэйдзо. — А потом наслаждался, когда он ушёл с лицом «не трогайте меня, я убью». Это даже для тебя уже почти романтика. Кадзуха тихо рассмеялся, глядя на обоих. — Мне просто нравится, когда он вот такой. Он сделал жест рукой, изображая скрюченного ежа с хмурым выражением лица. — Как ёжик, который всегда на взводе. Милый. В своём бешенстве. — Ты больной, — отрезал Хэйдзо, но без злобы. — И ещё хуже, ты ему тоже нравишься. Только он об этом не знает. Или знает. Но подавится от этой мысли. — Зато интересно наблюдать, как он бесится, — подмигнул Венти. — Как думаешь, в каком месте он тебе хвостик срезать захочет? — Пусть только попробует, — усмехнулся Кадзуха, закидывая за спину уже нарочно растрёпанный хвост. — Хоть будет повод снова заговорить. Они втроём рассмеялись и пошли дальше по коридору, пока звонок не оповестил о следующем уроке. Но даже среди всей болтовни и шума в голове Кадзухи всё ещё жила мысль об этом взгляде. Точном. Долгом. Злобном. Честном. Он смотрел. А значит, всё идёт по плану.

***

В классе стояла типичная после-звонковая суета: кто-то в последний момент вытаскивал тетрадки, кто-то пытался списать у соседа домашку, кто-то зевал, а кто-то уже проигрывал битву за концентрацию. Скарамучча сидел у окна, привычно отгородившись от мира: локоть на парте, лицо — рукой, будто просто скучает или записывает что-то в телефон. Но экран светился, а на нём была не тетрадь.

***

Кинич ты опять с этим светловолосым сцепился? 🙄 Скара закатил глаза, но сразу же быстро напечатал в ответ: Вы с чего ты вообще это взял

***

Ответ пришёл почти моментально, как будто Кинич уже знал, что тот не вытерпит.

***

Кинич ты мне всегда так отвечаешь когда «не злился» и да. ты смотрел.

***

Скара зло ткнул по клавиатуре:

***

Вы я смотрел как бы ему по лицу не врезать. логично же. тем более он первый начал. Кинич ага. своим существованием, как всегда. скара. ты ЗАСТЫЛ НА НЁМ. больше минуты. я засекал.

***

Скара тихо фыркнул. Он знал, что это правда. Но признаваться в этом — ни за что. Не ему. Не Киничу. Не себе. Он почти уже хотел что-то язвительно написать — типа «иди к чёрту» — но его взгляд невольно метнулся вперёд, в сторону, через головы одноклассников. Он хотел просто мельком, просто проверить... И — поймал. Рубиновый взгляд. Прямо на себе. Кадзуха сидел чуть боком, склонив голову к тетради, но глаза смотрели не на текст. На него. Их взгляды пересеклись — снова. На несколько секунд, достаточно долгих, чтобы это уже нельзя было списать на «случайно». Взгляд Кадзухи был спокойный, уравновешенный, как у того, кто абсолютно не удивлён, что за ним наблюдают. А потом — чуть прищур. Уголки губ чуть дёрнулись в ухмылке. Насмешка. Или… провокация? Скара почувствовал, как что-то в животе неприятно дёрнулось — раздражение, нервозность, или ещё хуже — интереc. И ровно в тот момент Кадзуха резко отвёл взгляд, вернувшись к своим записям, как будто ничего не было. Как будто это был не вызов, не игра, а мимолётная сцена, которой он даже не придаёт значения. И это — бесило. Скара снова опустил глаза на экран и зло дописал:

***

Вы В следующий раз, выколю ему глаза и вырежу хвостик. Кинич : 😏 так и скажи что нрав ❤️‍🔥 Вы Боже, чел, в каком ты веке?

***

Скара заблокировал экран. Слишком рано. Слишком громко билось сердце. И слишком отчётливо он чувствовал на себе вкус того взгляда. Как будто дразнят — и ждут, когда он сам подойдёт. Шум столовой был привычно раздражающим: лязг подносов, смех, вопли тех, кто вечно с кем-то выясняет отношения посреди обеда, запах еды, от которого у Скарамуччи уже сводило желудок — не от голода, а от усталости и раздражения. Он стоял у стены рядом с автоматом с водой, ожидая Кинича, который зачем-то вернулся за забытым пеналом. Сам Скара ничего не стал покупать — аппетита не было. Он просто встал чуть в стороне, отгородившись телефоном, как обычно, надеясь, что никто к нему не подойдёт. Но вместо этого — голоса сами подошли. Он услышал их ещё до того, как понял, кто это. Смех. Тарелка, поставленная на стол. — ...ну ты его видел? — голос Венти. — Он реально как ежевика в кислоте. — Зато красивый, — спокойно, лениво отозвался Кадзуха. Его голос был ближе. Стол — всего в нескольких метрах. И они его не видели. Скара замер. — Красивый? — переспросил Хэйдзо. — Ты же говорил, что он бешеный и колючий. — А разве одно мешает другому? — тихо усмехнулся Кадзуха. — Он бесится на всех, будто хочет укусить, но именно этим и интересен. В нём — живость. Настоящесть. Смотришь — и не понимаешь, он сейчас сбежит или ударит. Это... захватывает. Скара почувствовал, как кровь приливает к лицу. Он хотел рассмеяться. Хотел скривиться. Хотел выйти прямо сейчас и сказать: «Ты что, псих? Кто вообще так говорит?» Но не двинулся. Не дышал. — Ты явно влип, — заметил Хэйдзо, чавкая. — Ты вообще не его тип. Он бы тебя прибил за такие разговоры. — Зато смотрит, — ответил Кадзуха, будто между делом. — Долго. Молча. Словно сам ещё не решил, хочет ли приблизиться... или сбежать. Скара машинально сжал кулаки в кармане худи. Всё внутри дрожало. Что это было? Насмешка? Игра? Правда? Он не мог сказать. Но эти слова — они застряли под кожей, как осколки. — Пусть только попытается ударить, — добавил Кадзуха чуть тише. — Мне будет только интереснее. Скара резко оттолкнулся от стены и развернулся. Ему не надо было слышать больше. Ни слова. Кинич как раз вернулся, и его взгляд удивлённо скользнул по лицу друга. — Ты чего такой… — Ничего, — отрезал Скара. — Пошли. Тут воняет. Но пока они шли к выходу, он ни разу не обернулся. Он слишком ясно чувствовал взгляд за спиной. И этот голос, спокойный, будто сказал что-то интимное — посреди шумной столовки. «Красивый». «Настоящий». «Захватывает». Кому он врёт, если говорит, что это не задело? Коридор был слишком узким для этого количества народу. Особенно после звонка, когда все вываливали из классов разом, как если бы их держали в заперти целую вечность. Толпа шумела, двигалась неровно, все кто-то с кем-то сталкивался, толкал, кто-то ронял папки или бежал с рюкзаком, размахивая им как оружием. Скарамучча, как обычно, шёл сам. Не в центре толпы — ближе к стене, чтобы не цепляться за людей, не ловить чьи-то плечи. Наушники в ушах, руки в карманах, голова чуть опущена. Он не глядел по сторонам — просто двигался вперёд. И именно поэтому он почти не успел отреагировать, когда из-за поворота вылетела пара учеников, бегущих сломя голову. Кто-то из них задел его рюкзак, второй резко вывернул прямо перед ним. И если бы не резкий рывок — — его бы точно сбили с ног. — Осторожно, — тихо, спокойно. Чья-то рука обхватила его за талию, вторая — поймала за запястье, стабилизируя, не давая упасть. Всё это за одно движение, точно, быстро, как будто заранее был готов. Только когда он снова уверенно стоял на ногах, Скарамучча понял, кто это. Рядом, почти в упор — Кадзуха. Рубиновые глаза. Та самая спокойная улыбка. И рука всё ещё на его талии. — Ты как, цел? — спросил он, чуть склонив голову. Скара молчал. Его сердце стучало бешено — не от падения, а от… от близости. От прикосновения. От того, что Кадзуха опять появился не вовремя, и снова всё испортил. — Мог бы хоть сказать спасибо, — продолжил блондин, не отводя взгляда. — Отвали, — процедил Скара, и резко ударил кулаком в его плечо — не сильно, но резко, с раздражением. Он вырвал руку из захвата, отпрыгнул на шаг назад, будто обжёгся. — Хватит вечно лезть. Я сам справлюсь. Не твоя чёртова забота. Кадзуха чуть поморщился, потирая плечо, но всё равно выглядел не рассерженным, а… будто даже немного довольным. — Ну да, конечно, справлялся — пока не улетел бы в шкафчики, — хмыкнул он. — Но ладно. Дальше сам. Он сделал шаг в сторону, как будто собирался уйти, но перед этим обернулся через плечо. — Кстати. У тебя цвет глаз такой завораживающий, я не понимаю, почему почти всегда в линзах. Сказано было лениво, почти шепотом, и слишком... намеренно. Скарамучча замер. Его щеки залились краской, но он уже повернулся и быстро пошёл в противоположную сторону, сжав зубы так сильно, что скулы заныли. Он тварь. Он просто тварь. И почему от его слов всё внутри так дергается?