I Cannot Hold It; I Cannot Control It.

Всё началось как шутка. Ну, Баку убеждал себя, что это шутка. Иначе было невозможно жить с этим. Первый раз он засунул Готаку палец в рот во время киноночи. Они смотрели какой-то тупой триллер, и Баку слишком резко сунул кусок токпокки ему в рот. — Жуй, — сказал он, оскалившись. — Не будь дебилом. А то и мой палец проглотишь. Готак фыркнул, закатил глаза и искусственно агрессивно впился зубами в его палец. На этом всё должно было закончиться. Но Баку не забыл ощущение. Ощущение губ и языка лучшего друга на своём пальце. Небо должно было просто разверзнуться и прибить его молнией той ночью. Он начал придумывать причины. — Держи, — говорил он, протягивая руку очень небрежно. — Попробуй, скажешь, острое или нет. Иногда он мазал кетчупом палец и прижимал его к губам Готаку, будто так и надо. Иногда, если везло, Готак облизывал. Иногда, когда мир его ненавидел, не делал этого. Каждый успех заставлял Баку чувствовать, будто его мозг — нет, всё его существо — дрожит. Он стал мастером сохранять хладнокровие. Ухмыляться. Дразнить. Вести себя так, будто это просто странная привычка. Безобидная шутка между ними. Но каждый раз, когда рот Готака смыкался вокруг его пальца, хотя бы на секунду, Баку приходилось заставлять себя дышать. — Почему это? — думал он. — Почему, блять, это так чертовски приятно? Дело было не только в самом действии. Ну ладно, в основном в нём. Но не только. Дело было в том, что Готак позволял ему это. Доверял. Смотрел на него без тени сомнения, будто говорил: "Конечно, я сделаю эту тупую хуйню, потому что это ты". А Баку? Он зациклился. На картинке. На самой идее. На том, как губы Готака обхватывают его руку. Каждый раз это будоражило в его груди что-то дикое и глупое. Заставляло задуматься: насколько далеко он может зайти? Сколько Готак ему позволит? Как глубоко на самом деле это доверие? Однажды вечером они сидели на школьной крыше. Ели чипсы. Смотрели, как темнеет небо. Баку протянул палец, испачканный в сырной пудре. — Скажи "ааа", — сказал он. Готаку повернулся, приподнял бровь. — Ты что, моя мать? — Не будь мудаком. Просто возьми. Готаку вздохнул и наклонился, без колебаний обхватив губами пальцы Баку. Слизал сырную пудру, будто так и надо. Баку забыл, как дышать. Его сердце вот-вот взорвётся. Рука застыла — между порывом отдернуть её и продвинуть глубже. Готак поднял на него взгляд. — Чего? — спросил он, будто его рот не был на пальцах Баку. — Ничего, — пробормотал Баку, резко отдергивая руку, будто его обожгло. — Просто ешь свои чипсы. Но той ночью он не смог уснуть. Потому что дело было уже не просто в самом действии. Это была потребность. Это был контроль. Это была близость в самой странной, тупой форме. Это был Готак — мягкий только для него. Позволяющий Баку то, что он просит. В следующий раз Баку даже не успел притвориться, что это случайность. Они были в комнате Готака, было почти полночь. Стаканчики от рамена на столе, окно приоткрыто — впускало прохладный ветер. Единственный свет исходил от лампы, делая всё вокруг слишком мягким, как в тех дорамах, которые любит смотреть Джунтэ. Готак листал телефон, скрестив ноги, с видом полной скуки. Баку, развалившись на полу с пачкой чипсов, сделал то, что всегда: протянул палец. — Гого, — сказал он, будто это что-то объясняло. — Возьми. Готак даже не моргнул. Просто поднял глаза — слишком осмысленный взгляд, слишком острый для комфорта Баку. — Опять хочешь, чтобы я облизал твои пальцы, да? Баку подавился воздухом. — Ч-чё? Я же даю тебе чипсы, мудила. Готак приподнялся. Слишком спокойный. — Ты думаешь, я идиот? — сказал он. — Ты вечно устраиваешь этот странный ритуал с чипсами. То просишь попробовать еду с твоего пальца. То кормишь меня с руки, будто я птенец, который пищит. Баку открыл рот, чтобы отпереться, нагло соврать, но Готак уже наклонялся вперёд. — Мог бы просто сказать, что тебе это нравится. И прежде чем Баку успел среагировать, Готак взял его руку, поднёс к губам и медленно, о боже, чертовски медленно втянул кончик его пальца в рот. Тёплый. Мокрый. Слишком много языка. Мозг Баку? Перегрелся. Умер. Вырубился. Он просто тупо смотрел, рот открыт, сердце колотится в горле, а Готак не отводил взгляд — спокойный, самодовольный ублюдок. Готак выпустил его палец с лёгким звуком. Будто ничего не произошло. — Доволен? Баку почти взорвался. — Ч-чё за херня, Гого— — Ты сам этого хотел, — сказал Готак, откидываясь назад, будто не спровоцировал у Баку микроинфаркт. — Не смотри на меня, как на психа. Ты неделями заставлял меня это делать. Баку сидел, моргая. Не чувствовал лица. Не чувствовал души. — …Ты конченый дебил. Готак просто усмехнулся и невозмутимо кинул ему салфетку. — Вытри руку, идиот. И на этом всё. Только вот нет. Потому что теперь у Баку новая проблема. Он больше не хотел только свои пальцы во рту Готака. Он хотел узнать, что ещё можно туда засунуть. Свои губы. Свой язык. Всего себя. Но это уже завтрашний кризис. Потому что, честно говоря, Баку пока может переварить только одну странную мысль за раз.