Так проще

Всё начиналось со свободы. Никакого долга, послушания, обязанностей. Не нужно было заботиться о его мнении, слушать его наставления, пролёживать бока до боли в суставах, без устали думая: а нужно ли слушаться его вообще, и слушается ли она его достаточно? Теперь неважно, пострадает ли чей-то подчинённый и насколько сильно будет недоволен сраный Верх, ибо, кажется, жёсткое плоское дно уже было достигнуто, и оба города вместе со всеми людьми стояли на ненависти прочно, надёжно.   Джинкс никогда не думала о том, что когда весь сумбурный комок страха, злобы и недовольства будет хоть немного схож с настроениями в городе, ей будет настолько хорошо. Давления внутри и снаружи выровнялись, температуры придерживаются одинакового значения. Не она зациклена на прошлом и морочит себе голову - весь город стоит верх ушами, все вокруг боятся, грабят, убивают чтобы выжить, совершая и более гнусные, идиотские ошибки. Её горло часто пересыхало от постоянных разговоров. Некому было её отвлечь, и все были рядом. В дыме от паяльника и запахе пороха. Правда, когда, как иногда случается после бесячих обстоятельств, приводящих к маленьким неудачам (у всех же бывают плохие дни), беседы  выходили за понятие семейных наставлений и превращались в нудные, обвиняющие выкрики от даже не пытающихся понять недалёких, необразованных огров, граммофон страдал сильнее всех. Слушать с его помощью любимые мотивы с каждой такой ссорой становилось всё труднее. Бессонные ночи, проводимые в слезах, кусании губ до крови от простого воспоминания о той ночи и ней превратились в простого желания убить, взорвать, изничтожить её физическое тело до состояния небытия, ибо это не убьёт сестру вовсе. Она и так вечно трындит над ухом, вечно приговаривает под руку. Одной проблемой больше, одной меньше.. какая уже к чёрту разница? Хотя, конечно, вступление Вай в сосунки Пилтовера очень, и очень забавно; Джинкс уже несколько раз проигрывала в голове сценку со всяческим неблагоприятным, унизительным и до коликов в животе смешным исходом для розоволосой любительницы свинской формы. Как и её священные походы в противогазах, предположительно, в поисках синей макушки, разбавляют варево, состоящее исключительно из заунского обыденного отродья. Но спать из-за этого стало немного труднее. Розовый маркер в тёмном углу покажется её прядью, и вот уже несколько пуль всажено в пустоту. Ведь беда не приходит теперь одна; с ней её орава свинских, пилтоверских блядей, так желающий распространить сраное учение о справедливости. Вечно шныряют тут и там, выискивают, путая её, заставляя выглядеть глупо, будто бы она прячется ни от чего, бежит ни от чего, и беспокоится из-за надуманных проблем. Мысль о том, что половина выстрелов приходится на галлюцинации, часто возникает в моменты тишины. Когда она чистит стволы пистолетов и видит очередную их поломку, ибо в последнее время её стиль боя перешёл на избиение любыми предметами вместо элегантного подстрела конечностей, и находит вместо бомб пустые ремни. Когда хмурится, пытаясь вспомнить, от кого бежала, чей взгляд в толпе так напугал, и кто же прошептал в ушную раковину о том, что именно этот подросток, шныряющий по чужим карманам, хочет её убить. Такие моменты удручают. Она поджимает губы, вздыхая над рабочим столом, даже уже не смотрит на разбитое зеркало напротив. Как-то даже грустно, особенно когда начинаешь вспоминать какого это было не быть такой. Осознавать, вылезать из конуры мечтаний и видеть насколько пыльный стал стол, как велики стали штаны и спутаны длинные косы, собирающие всю осевшую химозу города.   Джинкс перестала любить тишину. По утрам, точнее, по моментам пробуждения, ибо любой приличный режим, хоть немного стабильный, был сбит и превратился в обрывочные часы дремоты между поисками еды, очередными подрывами и лазанием по мусоркам в поисках нужных деталей. Перед сном. Не когда она отключалась по волю случая, а ложилась намеренно, в тишине, под одеялом, дома. Граммофон работал круглосуточно. А её употребления розовой жидкости случались всё чаще, несмотря на повторяющиеся предостережения хриплого накуренного старика. Любые стабильные взаимодействия с предположительно живыми объектами тоже мешали. Как та девочка, непонятно откуда взявшаяся, из какого воспоминания, не исчезавшая ни на минуту. Раздражало. Севика просто ушла, а сестру можно было со спокойной душой застрелить. Тот граммофон она хотя бы могла заткнуть пулями, собственным пением или переговорив с семьёй, а эта шваль продолжала бегать рядом, мелькать, отвлекать. Джинкс не славилась детоубийством, и намеренно жестоким действием по отношению к конкретному лицу - обычно это была группа лиц, случайно оказавшихся рядом. Но сколько бы зданий она не взрывала, пожаров не устраивала, эта мартышка вечно выбиралась и снова оказывалась рядом. Может через день, может через пару. Но когда эта девочка не возвращалась уже месяц, два, три, Джинкс часто ловила себя на том, что много думает в одиночестве, в тишине, останавливалась во время собирания очередного устройства, что унесёт жизни десятков людей. А если?   Она чуть чуть покачивается. В моменты особо сильного напряжения, когда даже звук граммофона кажется плоским, находящимся где-то в полости черепа, её мышцы деревенели, болели, ныли, не отпуская. Голова опускается к коленке, пальцы впивается в скальп, расчёсывая кожу до крови. Под ногтями собирается перхоть. Обычно все, с кем она разговаривает, остаются до конца. Появляются с эмоциями, воспоминаниями, случаями, напоминающими их. А та девочка.. она её не помнит, как бы ни пыталась. Кто, откуда? Почему не появляется вновь? И почему её труп она так отчётливо помнит? Когда малявка перестала двигаться, Джинкс лишь посмеялась, уйдя беззаботно, свободно. Это чувство с момента его исчезновения удовлетворяло её во всём. Она не знает в чём конкретно, но жить было легче. Проще. Быстрее. Не думать самой, и позволять решать им было ужасно удобно, даже походило на некое читерство. Неважно, что было какой-то там реальностью, что ей причудилось, какая пуля пронзила мышцы и сломала кости, а какая лишь пробила вмятину в бетоне. Главное, что ей весело. Она просто продолжит делать то, что любит. Пока всё это не закончится.