Оно сожрёт нас целиком. Ну и пусть.

Чёртова манжета рубашки одновременно манила и пугала. Хотя Витя примерно понимал, что сейчас увидит. Но не мог быть уверен. Никогда не мог быть уверен. Саня молчал. Они сидели на первом этаже, в затененном закоулке позади школьной лестницы. Прямо на холодном полу, потому что Саня хотел убедиться, что никто их не увидит. Или по большей части его самого. Школьники сновали вверх и вниз, по коридору, говорили, смеялись. Витя слышал их только отдалённо. Чужое ровное дыхание рядом казалось ему намного громче шума вокруг. Оно было слишком тихим, будто почти безжизненным. Витя чувствовал напряжение, переходящее в липкий, стягивающий тело испуг. Времени до конца большой перемены оставалось немного, но ему было трудно перебороть себя. Меньше всего он хотел видеть, как его любимому больно. Всегда так больно, почти до безумия. Витя хотел бы сжать своё сердце так, чтобы оно перестало так судорожно биться. Но вместо этого он просто протянул к чужой руке ладонь. — Покажи мне… — собственный голос казался неестественным, слишком пустым, притворно спокойным. Саня вяло протянул к нему руку, даже не повернув головы. Вите показалось, что теперь собственный взгляд сузился до одного белого рукава. Он не хотел видеть это. Но немного онемевшими от напряжения пальцами Витя расстегнул пуговицу. Подвернул манжету вверх, открывая белое запястье. Промедление было неприятным, только подпитывало страх, но он не мог ничего с собой поделать. Залп в груди всё нарастал, скручивая ему все внутренности. Ткань зашуршала, пока Витя нехотя, полосами закатывал рукав. Саня слегка нахмурился, но продолжал сверлить безучастным взглядом стену перед собой. Сейчас он скорее шелестел, чем дышал. Витя знал, что это плохой знак. Но не хотел верить в это, так не хотел. Каждый подворот открывал ему новый синяк на бледной коже. Обычно она отдавала сероватым оттенком, но сейчас Витя не видел ничего, кроме фиолетового. Пятно за пятном, пятно за пятном. Изувеченная рука едва заметно подрагивала в его пальцах. Больно. Это всегда больно, почти до безумия. — Как это вышло… Саня сморщился, поджимая губы. — Я не хотел ехать на соревнования по хоккею в другой город, — начал он сипло. — Так что он начал кричать как всегда, взбесился. Бывает… Витя осторожно провёл подушечкой пальца по одному из синяков. — А потом? — Он схватил меня за волосы, — жизнь уходила из него с каждым словом. Это было невыносимо. — Я попытался, знаешь, ударить его ногой. Саня судорожно вздохнул, его дыхание опасно участилось. Он опустил лоб на ладонь свободной руки. — Он отбросил меня на пол… — Саня дрожал. — Я упал на бок и он начал бить ногой… Саня оскалился, заскрипел зубами. Он всегда делал так, когда пытался сдержать плач. — В основном по руке бил, вот она и синяя вся, — чужая опущенная голова делала Витю ещё беспокойнее. Он не знал, что делать. Его грудь ощущалась высушенной, сердце стало абсолютно бесполезным. Саня аккуратно освободил свою руку от чужих пальцев и обнял колени, пряча в них лицо. Он крупно вздрагивал. Был так уязвим, но Витя не знал, что делать с этой уязвимостью. О, как он ненавидел себя за эту беспомощность. Было жестокостью просто смотреть. Упираться взглядом в эту изуродованную руку и ничего не делать. Слышать сдавленный плач и молчать. Витя чувствовал, что ни на что не способен. Что это никогда не закончится, что им будет больно вечно. Вдвоём эта боль должна была стать выносимой, но она только разрасталась, жрала их обоих. Витя неловко вытянул руку и опустил ладонь на вздрагивающую спину. Саня сжался ещё сильнее, пытаясь избежать прикосновения. Он любил, когда Витя трогал его, но не сейчас. Чужое тело было слишком хрупким, натянутым, будто вот-вот лопнет. Ладонь прижалась к месту между лопаток, такому теплому даже сквозь ткань рубашки. Саня приподнял голову и Витя растерянно заметил, как его кожа раскраснелась, сопли и слезы размазались по всему лицу, а глаза стали разбитыми. Но хотя бы выглядели живыми. — Не нужно трогать меня, если ты не хочешь, — грубо выдавил Саня, задыхаясь от захватившей его истерики. — Я хочу, — на выдохе выдал Витя, чувствуя себя таким маленьким и бесполезным, насколько это вообще было возможно. — Нет, не надо… — Саня закачал головой, отворачиваясь. — Ты ненавидишь меня. Я тебя достал, я знаю. Витя нахмурился, как всегда не находя слов. Подобрался ближе, очень аккуратно, будто к зашуганному зверю. Преданому, разрушенному. — Нет, — прошептал Саня едва внятно. — Пожалуйста, я так больше не могу… Я не могу… Витя был испуган. Он знал, что эта боль может поглотить его, но хотел этого. Только этого. — Я люблю тебя, — Витя скорчился от горя, разрывающего, отвратительного. — Я никогда не устану. Честно. Саня поднял на него заплаканные глаза. Взвыл, бросаясь к нему. И Витя мог только прижимать его к себе. Позволять чужому страданию цепляться за него, проникать под кожу. Он мог только бормотать, неважно       насколько разборчиво, что любит его. Что, в отличие от отца, любит его, так любит.