Ивушка , слезами обагрённая

Лес дремучий раскинул свои зелёные крылья по матушке Руси, орошал дождями землю мягкую, покрывал поля цветами душистыми, будил зверьё неисчислимое. Воздух звенел от птичьих голосов, а запах хвои и прелых листьев витал повсюду, словно дым кадильный. Ветра пели, разнося песнь вековую, лаская сушь людскую. Эта песнь, казалось, помнила времена, когда по этим землям ходили волхвы, а в чащобах водились существа, ныне забытые. Что сказать, выдалась весна чудная: во всю уже горели цветы на лугах да на земле куда не глянь — всё поросло молодой зеленью. Словно сама земля-кормилица, пробудившись от зимнего сна, расточала щедроты свои без счёта. Люд честной принялся за работу: с утра, когда туманы еще цеплялись за овраги серебристыми клочьями в поля выходил и лишь к вечеру возвращался в дома свои, согретые лаской Ярилы ясного. Трудились от зари до зари, ибо знали: лето красное пролетит быстро, а зима лютой придет неминуче. Там вот о чём я: начинается история наша в лесу дивном и дремучем, где каждая ветвь и иголка еловая держит в себе магию и секреты заветные... где камни помнят стопы древних богов, а ручьи шепчут забытые заклинания. История о человеке, что жил словно одно из растений в этом лесу чудном... отшельник, чья душа срослась с дубравой пуще корней вековых. Да начну я рассказ свой, быть может и краткий, но он поведает вам историю, которая созреет как яблоко Евы грешницы. Историю, где судьбы переплетутся туже лесных хмелей, а колдовство окажется страшнее царского гнева. *** Ветер колыхал траву высокую, подросшую на поляне лесной, солнце отливало следы свои на каждой травинке золотыми бликами , поле то сияло словно зеркало... И в этом зеркале, казалось, отражалось само небо – бездонное и обещающее тайны.И вот послышались тихие шаги; будь здесь зверь какой, он бы даже не заметил, что по траве шествуют босые ноги нежные, шагали они с тихой грацией голубки лесной, ступали да вели своего хозяина по опочевальням лесным. Трава, гибкая и послушная, тут же выпрямлялась за его стопами, не оставляя следа – словно шагал он не по земле, а по воде. Шла по полю фигура невысокая в рубахе одной, простой, домотканой, потертой на плечах от коры деревьев.Шла не качаясь, не хромая, легко и безмятежно, будто облачко по небу, коли путь свой недалёкий она к реке серебристой, что звалась в этих краях Девичьей Слезой, ибо воды её были чисты и горьковаты, как слёзы невинности. Волосы словно смоль черные сияли на солнце, развивались, запутываясь в пальцах ветра игривого... и казалось, в этих чёрных прядях запутались лучи солнца и оттого горят они синим отливом воронова крыла. А сам юноша ступал себе тихо дальше, не оставляя за собой троп для охотников за его душою чистою. Он знал: охота уже началась. Охота не на зверя, а на него – лесного колдуна, сына ведьмы. Путь был недалёк, и вот дошёл юноша дивный до реки-девицы, снял своё одеяние, кое имел при себе, – простые портки да холщовую рубаху, – и ступил в воды студёные, покрывал своё тело ручьями, словно нитями паучиными... Вода, холодная как ледниковое дыхание, обняла его, но он лишь улыбнулся – ему ли бояться стужи, выросшему меж снегов и вьюг?А тело то какое... словно ива младая, гибкое, гладкое, сильное как корень векового дуба. Кожа играла под стеклянной водой, когда он двигался, напоминая то змею, то русалку дикую , то самого духа речного. Купался юноша дивный, наслаждался дарами лесными, чувствуя, как сила земли и воды вливается в его жилы. Бога благодарил за день светлый и тёплый. "Слава Тебе, Отче, за солнце в небе, за хлеб на столе, за тишину в сердце", – шептали его губы беззвучно. Ловил рыбу молодец, да и это дело в его руках выглядело словно колдовство ведьмино: движения точные и беззвучные, словно полёт совы в ночи; рука его погружалась в воду, и рыба сама шла в ладонь, завороженная тихим напевом, что лился из его уст – напевом, понятным лишь тварям речным и птицам перелетным. То может и правда, да только кто докажет, что это явь, а не бред народа суеверного? Кто осмелится подойти близко к тому, кого зовут Лесным Отродьем? *** Жарко было в тот день во дворце царском, духота стояла тяжёлая, удушающая, как саван. Уж и сам царь всея Руси задыхался, как рыба, выброшенная на берег, мочи нет более сидеть в опочевальнях своих, где воздух был спёртым и пахнул потом, страхом да ладаном , нету сил более молить образы божьи о прощении за грехи свои скверные, содеянные ли с умыслом, или по незнанию в юности царской. Совесть, та червоточина, что грызла его по ночам, сегодня разгорелась жарче печного горна. Вышел из палат своих царь, с трудом переведя дух, вдохнул воздух тёплый, но не свежий, а словно выдохнутый тысячами глоток, да взглянул на небо синее... Оно было безоблачным и жестоким в своей чистоте. Вспышка ослепительная, ярче тысячи молний, заболела глава царя, закружилась земля под ногами. Он схватился за резной косяк двери, костяшки пальцев побелели. Виденье: Ветер сильный,рвущий плащи и шапки с голов, ива старая у реки укрывает кого-то в ветвях своих гибких... И сквозь эту завесу из листьев... и вдруг глаза! Глаза невиданной красоты, синие словно лёд горных озёр! Глаза, полные такой ненависти и боли, что сердце царёво сжалось в комок. Моргают те очи ясные, чаруют разум и скручивают болью голову цареву! Ещё один взмах ресниц густых и тьма . Тьма абсолютная, поглощающая, как могила. Открыл глаза Иван Васильевич, ослеплённый на миг, и почувствовал тепло на глазах, то были слёзы прозрачные, солёные и жгучие, как раскаяние, удивления было полно лика царского: Кто это был, дева или ведьма проклятая! Кто опять хочет нарушить покой мой хрупкий! Кто же это отродье!? И тут охватила боль сердце царево, острая, как удар ножа под ребро, в страхе стал Иван Васильевич расстёгивать кафтан свой да рубаху, дрожащими пальцами рвя застежки, боялся он знамён колдовских, боялся печати проклятия на своей груди грешной, боялся пуще смерти родимой! Пуще опричнины, пуще боярского заговора – этой боли неведомой! И увидел на груди своей шрам как от меча, старый шрам , полученный в казанском походе, и шрам тот был грубый, но моментально он зажил... не затянулся, а именно зажил, сровнялся с кожей, будто его и не было вовсе! Диво ! Вдруг услышал царь глас женский, холодный как зимний ветер, голос, звучавший не в ушах, а прямо в черепе, в самой глубине сознания: — Это месть моя тебе! Месть за поруганные могилы, за пепелища, за стоны умирающих в огне! Дьявол ты страшный! Мать моя и сестры погибали в Рязани, взывая к твоему милосердию, царь-батюшка! а ты не подал им помощи, отвернулся, как от прокаженных! Все погибли! Не ищи же теперь спасения, царь проклятый, с этого дня тебя не покинет хворь в сердце твоём чёрном, язва совести, что будет точить тебя изнутри, день и ночь! будешь ты чувствовать боль тех, кто полег в той рязне страшной! Их предсмертный хрип будет твоим дыханием, их страх – твоим сном! Есть только один человек, способный снять заклятие моё, но знай: спасение твое будет сокрыто в лесах дремучих ! не найдёшь спасителя своего ! Живёт он так скрытно, что не найдёт твой взор царский его никогда! Он – тень леса, шепот ветра, он – сама природа, против которой ты бессилен! — Чёртова ведьма!!! — выдохнул государь, хватаясь за грудь, где уже разгорался новый огонь – огонь проклятия. Царь дышал тяжко, сбивалось дыхание его, содрогались плечи могучие, словно он пробежал пять вёрст без продыху . Пот заливал глаза, сердце колотилось, словно огнём опалённое . "Что же за напасть, Боже? Неужели я не достаточно страдал ? Неужели кровь новгородская, казанская, псковская не омыла грехов моих ? Неужели я мало взял грехов за воинов своих верных? Или опять я провинился пред тобой, Боже милостивый? Или это кара за жестокость мою ?" Царь рухнул бы на полы ледяные, лишившись чувств от боли и ужаса, если бы не рынды, что стояли на страже у ворот опочевальни царёвой, подхватив его под руки, почуяв неладное. — Знахаря! Знахаря сию минуту! Царю худо! — Быстрее! Холопы вы проклятые, дети сучьи, бегите, пока головы ваши на плечах! *** Далеко в лесу, у тихой заводи, Сердце сжалось в груди у юноши лесного , как будто огромная невидимая рука сдавила его грудь. По волосам чёрным стекали капли хрустальные, речной воды, билось сердце тревожное в груди : Чует , Беда стучится в лесные врата ... Беда из мира железа и камня, из мира, где правят страх и злоба. Молодец поднял длань к ветру, и ветер, послушный, слетел с вершин сосен, закружился у его ног. Влил свою силу колдовскую в него, шепнув слова языка древнего, старше самого леса, и ветер обрёл лик да голос тихий, шелестящий : — Вещай, друг мой верный. Что стряслось? Тревога гложет душу мою, и сам ты ведаешь то . Как терновник, впивается в самое нутро. — Верно вещаешь, слыхал я часа так два назад крик царев, далекий, но ясный, как удар колокола в тишине, что-то неладное творится во дворце белокаменном! Там зло родилось, зло, что потянется сюда, в чащобу, черной паутиной. — Ведаешь ли что? Говори, другище. Не таи вести горькой. — Слухи средь людей суеверных ходят тёмные, как тучи перед грозой неминучей. — Что же за слух идёт нынче по свету? Какая беда на крыльях судьбы прилетела? — Мол, прокляла царя дева красная, что погибла при Рязани, когда кровь лилась рекой, а дым пожарищ затмил солнце. Бог помнит всё, жестокая тогда была пора, погибла семья той девы, вырезанная, как овцы в загоне, да и сама она сгинула, ибо руки наложила на себя и душу продала демону во имя мести чёрной! И ныне дух её, озлобленный и скорбный, ищет расплаты! Нарастало беспокойство в душе светлой, тяжелея с каждым ударом сердца, что-то грядёт страшное и неотвратимое, как осенний листопад или зимняя стужа, а что это — кто бы знал, даже сил сына ведьмы лесной не хватит, чтобы ведать всё наперёд, то ли умысел Божий? Или лишь начало пути, усеянного терниями острыми ? — Ступай с миром. Береги весть, но не тревожь леса спящие. Ветер снова стал лишь шелестом в листве, зарывшись в кудри длинные юноши загадочного... словно испуганный зверёк в нору.Трава шелестела, лес затаил дыхание, чуя приближение бури. Бури не небесной, а человеческой, самой страшной. *** Царь лежал на одре своем, бледный как полотно, что покрывало ложе его .Ныло сердце, тело содрогалось болью жгучей, как будто раскаленные иглы впивались под кожу.Волосы рыжие прилипли ко лбу потному Ивана Васильевича, образуя багровые дорожки на бледной коже. Боролся он с болью уже не первый час, но боль была хитра, уходила, чтоб вернуться с новой силой. Послал он гонцов за Яной ведьмой, ибо не помогли знахари придворные ему, ни травой целебной, ни отварами горькими , кознить велел холопов неразумных . "Безудалые! На плаху всех!" – хрипел он сквозь стиснутые зубы. Шли слуги царевы скорыми шагами, чуя грозный нрав государев, вели они ведьму, старую Яну, что сидела в яме подземной три года без малого, вели в покои золотые, освещённые свечами восковыми. Страх и отвращение читались на лицах слуг, но страх перед государем был сильнее. Ступили ноги ведьмы на ковры расшитые золотой нитью, да почернели нити яркие, будто коснулась их проказа ядовитая ,ведьма остановилась и подняла лик свой древний, иссохшая кожа в морщинах, словно кора столетнего дуба, а глаза... глаза были ярко-желтыми, как у филина, и глядели они прямо в душу. Платок чёрный на голове колыхал от сквозняка , обнажая седые, редкие пряди. Была старуха в рубище, которое и одеянием назвать язык не поворачивается, тряпьё, пропитанное запахом земли, трав и чего-то нечеловеческого, но видимо сей недостаток не смущал ведунью. Она стояла, выпрямившись, как сухая ветла, и в её позе была гордость и стать. — И на кой же ты чёрт , притащил меня сюда, царь всея Руси? – заговорила она первой, и голос её был скрипучим, как несмазанная дверь в заброшенной башне. Вытащил из темницы, уж думала — на казнь ведёшь! Да только ведаю я: живой нужна я тебе, ибо шарлатаны твои и хворь-то простую не излечат, не то что проклятие снять! Проклятие утопленницы – дело тёмное, липкое, как болотная тина. Не всякому под силу. — Про...кля...тие? – выдохнул царь, и слово повисло в воздухе тяжёлым, ядовитым дымом. Царь сверлил взором орлиным старуху, пытаясь разглядеть в её жёлтых глазах ложь или надежду. — А что это как не проклятие утопленницы а? – усмехнулась Яна, обнажив пожелтевшие, острые зубы. Знаю я, кто проклял тебя, знаю голос тот, что в головушке твоей звенит, и знаю я, как помочь тебе! Но! Помощь моя не даром даётся, царь-батюшка. Всё в мире цену свою имеет ! — Не молвишь правды мне , так ведь, чёртова старуха!!! – закричал Иван, пытаясь приподняться, но боль снова пригвоздила его к ложу. — Нет , не молвлю царе , – спокойно ответила ведунья, – потому что всякому делу должна быть отплата, как восходу – закат, как жизни – смерть. Так скажем, делом добрым! Или хотя бы не злым. — Не томи попусту! – хрипло прервал её царь. Чего желаешь ты от меня, порождение дьявола!? Золота? Камений самоцветных? Воли? Говори! — Чего желаю, царь? – желтые глаза сузились, как у кошки на солнце.Желаю свободы я, вольной волюшки, чтоб идти куда глаза глядят.Да только знаю, что не отпустишь, боишься дара моего, боишься, что шепну недоброе на твоё царство. Тогда хотя бы дай мне долю от отнятой свободы моей. Кров над головой. Жилья я хочу на окраине деревни при дворце твоём. Хижину, где б могла я доживать век свой в покое, травы собирать да зелья варить. Без страха, что вновь в темницу бросят. — Даю тебе слово царское, – проскрежетал Иван, – будешь там жить только... – он сделал паузу, полную угрозы, – дам я тебе жильё лишь если поможет мне твой ответ! И ежели солжёшь... костра не миновать тебе, старая! Кости твои почернеют, как эти нити! — Поможет, поможет, зуб даю, царь! – быстро закивала Яна, и в глазах её мелькнуло что-то хищное. – И коль дашь жильё, не потревожу, обещаю! Женщина засмеялась, невинно и даже светло, но смех тот был похож на скрип сухого дерева на ветру. — Говори ты! Не томи! – нетерпение и боль сделали голос царя пронзительным, как крик филина. — Говорить-то говорю, – протянула Яна, медленно приближаясь к ложу, – да только дай мне унять боль твою! Утишить сей огонь в груди твоей. Али хочешь позабыть хоть слово, произнесённое из уст моих старых? Забыть спасение своё от великой муки? — Подойди. – царь закрыл глаза, покорный необходимости, чувствуя, как страх борется с надеждой в его измученной душе. Ведьма подошла к кровати царской, расстегнула рубаху льняную, обнажив грудь, на которой уже проступали синие прожилки проклятия, как корни ядовитого растения, да приложила руку к сердцу горячему, сухую, холодную, как кость, начала читать она заклятие на языке древнем как мир, языке, который помнил шепот первозданных лесов и рев зверей первых : — Остуди пыл, сердца горячего, не губи душу, помоги, Боже, аки прислужница я ангелов твоих, воинов твоих светлых, очисть, дай покой временный, молю тебя, Бог Отец, Бог создатель! Словом камня, силой ветра, дыханием земли – уймись, скорбь! Замри, боль! Дай передышку рабу сему, дабы услышал он путь спасения своего! Почувствовал Иван, как боль утихает, отступает, как вода после половодья, как прохладой наполняется тело усталое, блаженная истома разливается по жилам, и выдохнул он с облегчением, сердце стало спокойно. Впервые за долгие часы он смог дышать полной грудью без страха. — Видишь, не всегда колдовство приносит боль? – спросила Яна, и в её голосе звучала странная смесь насмешки и усталости. — Вижу, – прошептал царь, открывая глаза, в которых горел уже не страх, а подозрительность и жажда знания, – но знаю, что это ненадолго, чую подвох я от сил иллюзии твоей. Дай мне правду, а не передышку! — Прав ты, царь, – кивнула ведунья, – дам я тебе оберег на время, – она полезла в складки своего рубища и достала камень тёплый, с прожилками, похожими на застывшую кровь, – он не несёт в себе дьявольской силы, там лишь крупица силы моей, силы земли, древней и нейтральной, как сама мать-сыра-земля, но она тебе даст покой и боль утихомирит, думаю, сон тебе сейчас дороже богатств земных! Прижми его к груди, когда боль вернётся. Он впитает её, как мох впитывает влагу. — Говори же, – царь сжал оберег в кулаке, чувствуя его странное, пульсирующее тепло, – где мне спасение найти? Кто сей чудотворец? Где его искать? — Знаю, знаю, всё знаю, царь. – Глаза Яны заблестели. Есть один человек, он могущественнее меня, силой не книжной, не церковной, а дикой, первозданной, как гром среди ясного неба, да только так же и добрее, добрее к зверю лесному, к траве луговой, к дубу вековому, добрее, но холоднее, холоднее зимнего ветра к тем, кто приносит зло его лесу, укрыт он от взора твоего, лесами густыми да реками извилистыми, зверями дикими! Звери – глаза его, деревья – стены его дома, птицы – вестники его. — Не томи, говори по чистой правде, где искать мне того человека?! – нетерпение государя прорвалось наружу. — Этот человек в лесах твоих проживает, в самых глухих дебрях, куда и зверь лютый не заходит, ибо следит он за лесом, хранит его покой и тайны, частью его является, кровью от крови его, плотью от плоти, многим из твоих людей он помог выбраться из бурелома и волков отвести, али поймать добычу пожирнее, указав тропу к лосю тучному, детей от волков уберёг да скот сберёг на полях! Пастухи зовут его Лесным Братом, а охотники – Дедом Лешим, хотя молод он лицом и телом . — Как же мне его найти? – в голосе царя звучала и надежда, и злоба. – Мало ли кто в лесу шастает, там и умалишённых полно, и людей злых? Как отличить сего чудотворца от бродяги?Как выглядит человек? Поведай мне ведьма ! — Ведьмин сын он, – шепнула Яна, наклоняясь ближе, и запах её – земли, кореньев и чего-то горького – ударил царю в ноздри, – сам колдун да чудотворец, рожденный от союза ведьмы белой и самого духа лесного, гласит молва. Имени его знать не знаю, ибо имя его – тайна, и открывает он его лишь зверю да дереву, но знаю, как выглядит! Волосы его черны как уголь, длинные, как грива жеребца вольного, кожа бела чем снег, чиста, как первый иней, и краше он самого ангела падшего, красотою неземной, что и пугает, и манит, а более ничего сказать не могу! Ищи, царь. Ищи дитя леса. Но помни: найти его – лишь начало пути. Убедить его помочь тебе... вот где истинная трудность. Уж прости, царь! — Этого достаточно, – процедил Иван сквозь зубы, разглядывая ведунью с ненавистью и странной благодарностью. – Ступай, отправляйся в свою новую хижину. Посмотрю я, насколько верны твои слова! А пока оставь оберег. И помни о костре. Дала ведьма оберег царю, поклонилась неглубоко, больше по привычке, чем из уважения, прильнула губами сухими к перстням и удалилась с охраной восвояси. Шаги её затихли, но запах – запах земли и тайны – ещё долго витал в покоях. Думы заняли царскую головушку, боль утихшая дала место ясным мыслям, жестоким и решительным. — Что же мне делать, – прошептал он в тишину, – изловить ли дьявола, сына ведьмы, али сгинуть от проклятия утопленницы? – Он сжал оберег так, что тот впился в ладонь. — Нет, сгинуть я не дам. Опричники мои люты и быстры, как гончие псы. Найдут. Найдут сего Лесного Брата... и приведут ко мне. Живым али .... побитым. А там посмотрим, чья возьмёт: царская воля или лесное колдовство. – скрипя зубами, прошептал Иван. *** Ветер поднялся, завыл в печных трубах, застучал ставнями.Гроза близко, тучи серые грядут, тяжёлые, как свинец, копья золотые гром заточит, ой заточит дядюшка гром, ой заточит копья свои златые. И где ударят те копья – в лес дремучий или в сердце царево – покажет время. Но охота началась. Охота царя на того, кто был частью леса... и охота леса на того, кто посмел посягнуть на его дитя.