Среди неразборчивых лиц, я узнаю лишь твоё

***

       Лололошка. Он не помнит. Совсем. Ни как оказался в этой психбольнице, ни почему спустя время здесь его голова начала разваливаться на части. Знает только одно — прошло уже больше года. Сколько бы специалистов ни приходило, сколько бы раз он ни повторял свою историю — результат один: антибиотики, которые не помогают, а только губят его ещё сильнее. Но есть кое-что хуже бесполезных таблеток. Люди. У одних — просто размытые, мутные лица, будто стёртые ластиком. У других — вместо лиц чёрные дыры, бездонные, без глаз, без рта, без формы. Просто пустота, обтянутая кожей. Так он и научился делить их: нормальные — те, кто просто не в фокусе, и плохие — те, у кого на плечах пустота. И если первые просто бессильны ему помочь, то вторые... вторых он научился бояться. Здесь истинным лидером был страх. Поднимешь глаза к потолку — он там, затаился в трещинах штукатурки. Обернёшься к углу — он уже ждёт, притаившись в серой полутьме. Взглянешь на людей — и он смотрит в ответ их пустыми, безликими масками. Он везде. Неотступный, липкий, проникающий под кожу. Гадость. Фу. Здесь было невыносимо.       Уильям скользнул взглядом по медсёстрам, их рты безостановочно двигались, сыпля бессмысленными заверениями, а руки протягивали очередную горсть таблеток. Пей. Пей. Пей. Это поможет. А может, и нет. Нам-то какая разница? С каких пор Лололошка начал слышать их мысли? Или это просто голоса — те самые, что шепчутся в углах его сознания, когда ночь становится слишком тихой? Неважно. Звучало это... правдоподобно. Слишком уж правдоподобно. Полдень. Пора обедать, если это можно назвать обедом. С третьего этажа медленно спускают пациентов — многих предварительно загрузили транками до состояния овощей. Столовая ждёт на втором этаже. Но Дейвисон не голоден. Сама мысль о больничной еде вызывает у него спазм где-то в районе солнечного сплетения. Он слишком хорошо помнит тот случай. Сидел тогда за столом, тупо уставившись в тарелку с овсянкой. Сначала она просто слегка колыхалась, будто дышала. Потом начала менять цвет — розоветь, краснеть, пульсировать. А потом... движение. Из липкой массы полезли опарыши — белые, жирные, извивающиеся в чудовищном танце.       Для пациента это превратилось в кишки. Чьи-то вывернутые наизнанку внутренности, кишащие паразитами. После этого был долгий, мучительный психоз. Его волокли из столовой трое санитаров, а он орал не своим голосом, пока их фальшиво-успокаивающие слова липли к нему, как горячая смола. Сейчас, выйдя из палаты с медсёстрами, Лололошка демонстративно фыркнул. Здесь все звуки оглушительно громкие. Почему они не могут просто заткнуться? На втором этаже стало ещё хуже — гул голосов, лязг металлических подносов, шарканье тапочек. Давящая какофония. Он стиснул зубы, пытаясь не реагировать, но... они смотрят. Все. Он буквально кожей чувствует эти взгляды — тяжёлые, липкие, ползающие по нему, словно муравьи. Только на него. Только на него одного. «Что за локация дикая..?» — пробормотал он себе под нос, медленно осматривая помещение. Столько глаз. Все следят. От этого подкатывает тошнота.       Взгляд скользнул по сегодняшнему меню. Картофельная бабка. Или как там её? Этот квадратный брусок из варёной картошки, который обычно поливают сметаной. Лололошке не до кулинарных тонкостей — он и так живёт без девяноста процентов памяти. Ну, или шестидесяти. Какая разница. Помедлив, шатен повернулся к медсёстрам: — Отведите меня обратно, — он не станет это есть. Ни за какие деньги. На него посмотрели скептически, одна из сестёр уточнила: — Точно? Уверен? Ужин потом будет не скоро.       Лололошка уверенно кивнул, слегка пожав плечами. Он уже собрался вздохнуть, как вдруг уловил обрывок разговора. Прислушался, замер. — Ты слышала, что новый глав-врач сократил половину штаба? «Гений» из центральной академии, — мужчина недовольно сложил руки на груди, сгорбившись. — Так ещё на освободившиеся места поставил своих людей! И всех на руководящие роли, а нам что теперь делать?       Ло насторожился. Это... интересно. Хоть что-то новое произойдёт в этой чертовски нудной больничной трясине. — «Новый глав-врач? Прошлого всё-таки уволила инспекция?» — пока его вели по коридору, он машинально впился взглядом в окно, затянутое мерзкой металлической решёткой. Не лечебница. Настоящая тюрьма. Особенно когда тебе скручивают руки — только третьему этажу такая «привилегия», первый и второй ходят свободно. Несправедливость, пропитанная запахом антисептика. «Что за интересное обновление локации...» — медленно моргнул, ощущая, как мысли вязнут в ватной голове. Его закрыли в палате. — «Стойте, если у меня будет новый лечащий врач...» — СУКА, только не новое лечение! — вырвалось у него громко, голос сорвался на визгливую ноту. Ебаный ад. Новые таблетки, новые побочки, новые мучительные эксперименты над его и без того расшатанным сознанием. За что? Просто за что ему такая злая судьба? Он раздражённо впился зубами в нижнюю губу, одновременно съёживаясь в смирительной рубашке, будто пытаясь спрятаться в её грубом воротнике.       Тишину разрезал электронный писк. Дверь, открываясь, скрипнула. Он замер на секунду, но рефлекторно дёрнул головой, услышав свой номер: — Пациент №993? — голос принадлежал молодой девушке, стоящей в проёме. Блондинка. Волосы — прямые, светлые, ниспадающие до талии. Очки в широкой оправе. Губы — тёмно-алые, будто два свежих надреза. На ней были обтягивающие шорты, подчёркивающие длину ног, и белый медицинский халат, наброшенный поверх аккуратно заправленной рубашки. На груди — бейджик: «Молли». — Прошу пройти с нами, — сказала она, прижимая к себе бланк. За её спиной маячил угрюмый парень с выражением лица, будто он только что выслушал смертный приговор. Бейдж: «Дилан».       Дейвисон скользнул по ним оценивающим взглядом, в котором мелькнул слабый проблеск любопытства, но через мгновение покорно зашагал за ними. Дискомфорт нарастал с каждым шагом. Он шёл медленно, с заметной неохотой, когда они свернули в очередной коридор — тот самый, что вёл к врачебным кабинетам или, может, к этим их «комнатам для бесед». Синеглазый бывал здесь. Не раз. И никогда — ни единого раза! — это не заканчивалось ничем хорошим. Сплошная бесполезная трата времени. Одно Лошка признавал откровенно — вся эта ситуация начинала его бесить по-настоящему. Почему он, блять, продолжает рассказывать им правду, пытаясь помочь самому себе, когда это нихуя не работает? Каждый раз получается только хуже. Они вообще нанимают специалистов или просто берут первых попавшихся? В этот момент в нём что-то щёлкнуло. Сейчас он будет им нагло пиздеть. Откуда взялось это резкое желание — сам не знал. Но чаша терпения переполнилась окончательно. Вариантов было три: не говорить о себе вообще ничего; начать откровенно врать; мешать правду с ложью — так даже интереснее. Мысль заставила его едва заметно ухмыльнуться. Значит... план действий есть.

***

      Старик не замолкал. Его голос лился плавно, как густой сироп, заполняя пространство кабинета: — О, мистер Лололошка. Удивительный вы случай, один на миллион. Давно слышал о вас, и как удачно подвернулась возможность нашей встречи. Как вам тут? Ничего не стесняет, надеюсь? — бла-бла-бла. Лололошка молчал. Голова тяжело наклонилась вниз. Он разглядывал собственные колени, сквозь ткань смирительной рубашки, и не находил слов. Не хотел их находить. Этот человек — каштановые волосы, густая борода, тонкие очки, возможно декоративные, чёрная рубашка и нелепый розовый галстук — не должен был стать его врачом. Его лицо было размытым. Нормальным. Но это ничего не меняло.       Где-то в глубине, под грудой обрывков мыслей, жило дикое, почти детское желание — увидеть настоящее лицо. Хотя бы одно. Хоть раз. Он устал от этой вечной размытости, от чёрных дыр вместо лиц. Отвратительно. Лололошка поднял голову. Взгляд исподлобья, губы сжаты. Голос тихий, но чёткий: — Теперь вы мой врач? — скажи нет. Где-то в груди заныло — странное, колючее ощущение. Скажи нет. Голоса в голове подхватили, как эхо, нарастая, множась: Нет. Нет. Нет. Они звучали его собственными мыслями, но уже громче, уже навязчивее, уже неотличимо от реальности. Нет. — Что? Нет, конечно! — мужчина улыбнулся, и Лололошка почувствовал, как что-то внутри него резко ослабло. Но затем старик перевёл взгляд на дверь, и пациент машинально последовал за его взглядом. — Заходите, Джон, — Солус буквально засиял, и Лололошка невольно замер, наблюдая, как дверь медленно открывается... и там стоял он. Высокий. Но самое главное — лицо.       Лололошка застыл. Это... правда? Он только что подумал об этом, и желание мгновенно исполнилось? Перед ним было настоящее, чёткое лицо — резкие скулы, бледная кожа, едва заметный румянец, который не делал его менее... мёртвенно-холодным. Молодой мужчина? Парень? Трудно сказать. Тот улыбнулся — лёгкий, мягкий оскал. Глаза... дикие. Длинные ресницы. Растрёпанные каштановые волосы, чуть ярче, чем у старика. Чёрная оправа очков. И эти глаза — ярко-кальянные. Горящие. Оранжевый галстук. Белоснежная рубашка. Длинный халат. Чёрные джинсы. Бейдж — JDH. Лололошка... потерял дар речи. — Благодарю, Саймон, — голос у мужчины был бархатный, низкий, и он всё ещё улыбался... пока его взгляд не упал на Уильяма. Ухмылка исчезла — на мгновение. Потом губы слабо изогнулись снова. — ...И тебе здравствуй. Они разглядывали друг друга. Лололошка с трудом оторвался, отвел взгляд в сторону, вдохнул. — Ага, здравствуй... — он запнулся. — ...те, — ах, конечно. Надо было сказать «вы». Но он видел его лицо. И это... это перевешивало всё.       Главврач обменялся с Саймоном быстрым взглядом, подмигнул, и тот молча передал ему плотный бланк, прежде чем покинуть кабинет. Дверь закрылась с мягким щелчком. Они остались наедине. Лололошка не шелохнулся. В этом не было ничего необычного — врачи, бумаги, их вечные тайные переглядывания. Надо успокоиться. Он сжал пальцы на предплечьях, пытаясь собрать рассыпающиеся мысли в хоть какую-то внятную форму, но прежде чем успел, Харрис начал говорить. — Итак... — Джон откинулся на стуле, очки сверкнули в свете лампы. — С твоим досье я ознакомился. Двадцать один год, Лололошка Уильям Дейвисон, из ближайших родственников — никого, — он протянул бланк через стол, подтолкнув его кончиком пальца. — Как ты можешь убедиться, твоя история болезни до сих пор представляет собой... открытый клинический вопрос.       Синеглазый не хотел вслушиваться, но что-то в интонации Дейви — холодновато-методичной, с лёгким оттенком академического интереса — заставляло его слушать. — На данный момент у тебя диагностировано комплексное посттравматическое стрессовое расстройство с диссоциативными эпизодами и элементами деареализации, — Джон произнёс это бегло, как будто цитировал учебник. — Терапевтический протокол включает селективный ингибитор обратного захвата сертралина, периодические сеансы когнитивно-поведенческой терапии и контролируемое ограничение сенсорных стимулов. Однако... — он слегка наклонился вперёд. — Терапевтический ответ остаётся нестабильным. Участились ночные пароксизмы, появились признаки фармакологической резистентности.       Лололошка тупо смотрел на него. Он не понимал ни половины этих слов. Сертралин? Пароксизмы? Звучало, будто Джон говорил на другом языке. Но диагноз... диагноз был каким-то... неправильным. Он чувствовал это. — Ты вообще слушаешь? — голос Харриса внезапно потерял профессиональную гладкость, став проще, грубее. Взгляд стал острее — тёмно-янтарные глаза будто просвечивали насквозь. Лололошка вздрогнул, словно его ткнули в бок. — А? Да... — он автоматически кивнул, хотя из всего потока слов в голове осталась лишь липкая каша из терминов. Слушать-то он слушал. Понимал — нет. Но по тону было ясно: мужчина выдал что-то умное, важное. Что-то, что должно было звучать убедительно. Потом, после паузы, тихо выдавил: — А можно как-нибудь... попроще объяснить?.. — сорвался на полуслове. Он смотрел в эти странные, слишком яркие глаза — не понимая, не схватывая, но чувствуя под грудью противный холодок.       Кареглазый замер на мгновение, сняв очки. Пальцы медленно, почти задумчиво протерли линзы краем белоснежного халата. Тик-тик-тик — его ногти трижды отстучали по бумаге, прежде чем он глубоко вздохнул и снова водрузил очки на переносицу. — «Попроще», — повторил он, и в уголке его рта дрогнула капля чего-то, что могло бы стать улыбкой, но так ею и не стало. Он наклонился вперед, локти легли на стол, пальцы сплелись в замок. — Давай так. Представь, что ты смотришь на мир через грязное, мутное стекло. Иногда на нем появляются трещины. Иногда — оно и вовсе разбивается, и тогда всё вокруг кажется... фальшивым. Ненастоящим. Так? — Лололошка неохотно кивнул, пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Тебе дают таблетки, которые должны это стекло «починить». Но они... — он сделал паузу, проводя указательным пальцем по краю стола, будто рисуя невидимую границу. — ...Не работают. Вернее, работают не так, как должны. А ночью... ночью становится особенно плохо.       Шатен резко сглотнул, почувствовав, как челюсти сами собой сжимаются до боли. Да. В общих чертах — да. Хотя про голоса он не сказал. Про глаза в углах — тоже. — Вот и вся «умная» формулировка, — Джон развел руками, и его голос внезапно потерял всякую окраску, став обыденным. Пальцы снова нашли край стола, начали выстукивать неторопливый ритм. — Теперь вопрос, — он на секунду закатил глаза к потолку, потом медленно перевел взгляд обратно на Лошку. — Что ты сам обо всём этом думаешь?       Тишина повисла между ними снова — густая, липкая, давящая. Лололошка почувствовал, как мурашки пробежали по спине, а в горле застрял комок. — Я... — голос сорвался. Он отвел взгляд куда-то за плечо врача, в безопасную пустоту. — Я не знаю, что думать, — наконец выдавил он, беспомощно пожимая плечами. Пример был понятен. Вполне понятен. Но... это же полная ерунда. Пиздёж. Лололошка не считает мир ненастоящим. Он страдает от этой ебаной слежки — от глаз в углах, от голосов, от этих чертовых размытых лиц. Ночью приходят кошмары, а когда просыпаешься — голоса уже тут как тут. Назойливые. Громкие. Невыносимые.       План, который только начал формироваться в его голове, медленно рассыпался на глазах. Если этот человек действительно знает, как от всего этого избавиться... Лололошка глубоко вдохнул. Тогда врать не будет. Только бы это помогло. — Ну-у... симптомы расскажешь? Или мне из тебя их экстрагировать? — уголки его губ дрогнули в ухмылке, но взгляд оставался острым, неотрывным. Лололошка бесстрастно фыркнул, скрестив руки на груди. — Откуда я знаю, правильный ли диагноз поставлен? — Джон внезапно наклонил голову, вся игривость мгновенно испарилась. — Я готов выслушать.       Уильям напрягся. Эти редкие, но меткие умные словечки будто нарочно впивались под кожу. Он ненавидел этот момент — необходимость раскрываться перед чужим человеком, пусть и в белом халате. Дискомфорт сжал горло тугим обручем. Нет. Нет, и ещё раз нет. Он резко мотнул голову в сторону, будто отталкиваясь от самого воздуха между ними. Не станет он выворачивать душу перед этим... этим... первым встречным в белом халате. Пусть подавится своими вопросами. — Не хочу, — выдохнул он, и слово повисло в воздухе тонким лезвием. Глаза автоматически потянулись к окну, которого нет, туда, где должен быть прохладный ветер, запах нагретого асфальта и скошенной травы. Где можно дышать, а не задыхаться в этих стерильных стенах. Но вместо этого — только решётка, перечёркивающая мир на квадраты. И эти чёртовы затянутые перед собой руки. Он дёрнул плечами, пытаясь ослабить напряжение в онемевших запястьях. К ночи их развяжут, да. Но к ночи они уже будут ныть так, что хоть вой. — Могу лишь сказать, — слова вырвались сквозь зубы. — Что меня достали голоса. Глаза. Кошмары. Галлюцинации.       Фраза прозвучала коряво, обрублено. И — хлоп. Рот закрылся намертво. Он уже сказал достаточно. Пусть теперь этот... этот «JDH» сам ломает голову над его клинической картиной. — Хорошо, — ответил врач, и в его голосе не было пугающего раздражения. Он лишь дотронулся до бланка, перелистывая страницы, демонстрируя полное отсутствие намерения давить. — Что ж... значит, можешь возвращаться в палату. Молли с Диланом тебя проводят, — бумаги мягко шуршали, когда Джон перелистывал их, рассматривая то, что там было написано. Поднялся со стула плавно, без лишних движений, и вышел, прикрыв дверь с едва слышным щелчком.       Псих продолжал сидеть, уставившись в пустоту перед собой. Глаза, казалось, выжигали дыру в воздухе. Наконец он поднялся, ощущая, как мышцы сопротивляются каждому движению. Шаги его были медленными, будто ноги утопали в густой массе. Оказалось, что думать — куда сложнее, чем говорить. Особенно когда сознание атакует рой навязчивых мыслей, от которых не скрыться, как от надоедливых ос в летний зной. Каждая из них жалила, впивалась, не давая сосредоточиться. Он шёл, погружённый в этот пиздец, даже не замечая, как стены коридора сливаются в размытую полосу. Сзади шаркали шаги его провожатых — тех самых верных псов Харриса, слепо выполняющих приказы. От одной мысли о них подкатывала тошнота. Мерзкие. Отвратительные. Как роботы, запрограммированные на послушание. Коридор наполнялся шумом — перерыв заканчивался, и пациентов, как скот, загоняли обратно в загоны. Толпа сгущалась вокруг, давя своим присутствием. Слишком много людей. Слишком много глаз. Слишком много голосов, сливающихся в оглушительный гул. Много. Много. Много... их взгляды. Их слова. Они везде. Быстрее. Быстрее отведите. Пожалуйста.       Наконец дверь палаты захлопнулась за его спиной. Тишина. Пустота. Облегчение. Никаких лиц. Никаких людей. Хорошо. Он замер, прислушиваясь к собственному дыханию. Нет глаз. Нет же? Осторожно, медленно, он обвёл взглядом комнату, задерживаясь на каждом углу. Камера наблюдения. Пустая кровать. Голые стены. Вроде бы ничего. Всё хорошо. Никто не побеспокоит. Тишина в палате стала давить тяжелее, чем слабые крики в коридоре. И в этот момент Дейвисон осознал свою ошибку. Бля. Надо было поесть. Надо было остаться. Теперь его ждали долгие часы в этой каменной коробке — только он, его паранойя и навязчивая мысль о том, как было бы здорово размозжить голову об бетонную стену. Джон... Джон не был похож на других. В нём не было этой фальшивой слащавости медперсонала, этого отвратительного притворного участия. Когда они снова увидятся?       Вопрос повис в пустом воздухе, оставшись без ответа. Жалко. Очень... Уильям сжал кулаки, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он правда хотел поговорить с кем-то. Нет. Не просто поговорить. Поговорить с ним. С Джоном. Первым. Единственным. Тем, кто видел. Тем, кто, возможно... понимал. Но сейчас оставалось только ждать. Но долго ли? Голос. Чей опять? Он уже успел устроиться на жесткой койке, уже почти погрузился в дрёму — как вдруг этот настырный шёпот прокрался в сознание, заставив веки резко распахнуться. Проблема с голосами... о них уже шла речь. Но главный кошмар остался за кадром. Вначале, когда он только попал сюда, их был один. Может, два. Но чем больше людей он встречал — тем больше их появлялось. Его сознание, как губка, впитывало каждый услышанный тембр, каждый оттенок речи — и копировало. Сегодня их уже больше двадцати. И сейчас... сейчас к нему прицепился ещё один. Низкий. Настойчивый. Знакомый. Достаточно знакомый. Лололошка вслушался — и внутренне поперхнулся. Блять. Голос Джона.       Тот же бархатный тембр, те же интонации — только теперь они звучали у него в голове, безостановочно тараторя о диагнозах, протоколах, нестабильной динамике... громко. Слишком громко. Он сел на кровати, с силой потирая глаза, будто мог стереть этот звук, как стирают пыль с подоконника. Но это не помогало. От голосов не спрячешься. Если зажать уши — они станут только чётче. Если крикнуть — закричат в ответ. Остаётся только одно: ждать, пока они устанут.

Но сегодня «Джон», кажется, был полон сил, нежели досуха выжатый Уильям.