В. Г. К.

В. <Князеву>

...Когда с тобою на корме мы,

Что мне все песни прошлых лет?

Твои лобзанья мне поэмы

И каждый сердца стук — сонет!

На океанском пароходе

Ты так же мой, я так же твой!

Ведёт нас при любой погоде

Любовь — наш вечный рулевой.

1912 г.

      Я слышу звяканье гусарских шпор на лестнице, и моё сердце замирает. Не в силах бороться со своим волнением, я предаюсь сладко тянущему внутри чувству ожидания и закрываю глаза. Мысленно считаю ступеньки: Раз, два. Сейчас он войдёт и я увижу его. Три, четыре. Я вновь смогу любоваться им, сколько захочу. Пять, шесть. Он вновь будет на несколько часов моим. Семь, восемь. Я сейчас сойду с ума от нетерпения. Девять, десять. Я не успеваю закончить мысль, как дверь в комнату открывается, и в неё заходит он. Я открываю глаза, оборачиваюсь и застываю. Господи, как же он прекрасен. Высокий, с иконописным лицом какой-то византийской красоты (откуда — у петербуржца?), в идеально сидящем чёрном доломане с огненными шнурами, в начищенных сапогах... и — мой. Взаправду ли это всё или мерещится моему уставшему от одиночества сознанию? Он, поймав на себе мой восхищённый и красноречивый взгляд, слегка ухмыляется и позволяет рассмотреть себя. А я, оказавшись совершенно безвольным и бессильным пред истинной красотой, не могу вымолвить ни слова — даже приветствия. Моему любованию им не было бы конца, если бы он первым не сделал шаг в сторону меня, всё ещё сидящего за столом. — Доброе утро, Михаил Алексеевич, — мягким полутоном сказал он, глядя на меня сверху вниз и касаясь кончиками пальцев моего плеча. — Всеволод, радость моя, — очнувшись, ответил я так же негромко и с лёгкой улыбкой, — здравствуй. И тут же встал, позволив себе очень несдержанно заключить его в объятия. Он пах одеколоном и чем-то диким — лошадью, солнцем или свежим ветреным воздухом — не знаю: знаю только, что в этот момент для меня не было запаха правильнее и лучше, чем этот, его. Сердце моё выписывало кульбиты, и он, прижавшись ко мне в ответных объятиях, наверняка чувствовал это. Наконец, я нашёл в себе силы выпустить его из своей хватки и предложить сесть. Он разместился на диване, и я поспешил присесть ближе к нему. Ближе. Ближе. Ближе. На самом деле, мне хотелось слиться с ним воедино, впитать его красоту, сохранив в себе навсегда. Хотелось залюбить его до невозможного, до изнеможения, как в последний раз. У нас было всего несколько часов в середине дня — что может быть хуже? Не долгий приятный вечер с вином и приятным продолжением... Хотя мне бы впору благодарить Бога и об этой возможности. Через несколько секунд он сидел у меня на коленях, а я — целовал его. Целовал так, словно мы не увидимся больше никогда, будто эти поцелуи пускали мне кровь по венам, которой до этого там не было, будто мне нужны были эти поцелуи для поддержания работы организма. Наверное, последнее было правдой. Я аккуратно держал в руках его точёное лицо и с каждым новым соприкосновением его губ с моими чувствовал, как лишаюсь рассудка. Неужели он правда что-то нашёл во мне? Прекрасный юный мальчик — в сорокалетнем увядающем мужчине? Я помогаю ему с публикацией стихов — я действительно считаю их достойными, — обустраиваю его жизнь... Не одно ли это держит его у меня? Впрочем, к чёрту. К чёрту. — Как ты поживаешь, милый? — выдаю я, вырвавшись из очередного поцелуя. Спрашиваю — и снова засматриваюсь. Это правильно — на его красоту, словно двойной линией подчёркнутую гусарской формой, нужно смотреть. Смотреть. Смотреть. Смотреть. Я глажу его по коротко остриженным золотистым волосам, не зная куда деть руки от избытка чувств. Его ответ на мой вопрос я слушаю в пол-уха, ловя себя на мысли, что с него нужно писать архангелов в соборах — с такими же невинно-наивными бровями и чистыми, прозрачными глазами. Кажется, он замечает мою невнимательность. — Михаил Алексеевич, Вам ведь неинтересно совсем? — с улыбкой, по-доброму. — Залюбовался, прости, — короткий извинительный поцелуй в щёку. — Писал ли ты что-нибудь новое? — Да, было кое-что... но я и не вспомню, — он задумался и ненадолго замолчал. — А хотя подождите-ка...

Я сегодня катался, веселый, по набережной Невы!

А сердце, – ах, оно разрывалось от муки!..

Знать, что рядом не Вы, не Вы,

Знать, что другие целуют Ваши руки!..

— на этих словах он сделал особенно выразительное лицо, выказывая нечто вроде ревности. Я слушал и улыбался — не улыбаться было невозможно. Знает ли он, что я и помыслить не мог ни о ком другом во время разлуки, кроме как о нём — о дорогом, единственном и таком обожаемом? Он продолжал:

Потом… Я не помню… Играли «Лакмэ»,

Кто-то смеялся, что я близок к смерти…

«A mon poete et bien-aime» —

В сотый раз перечитываю на милом конверте…

— Милый, милый мальчик... Ты ведь знаешь, что это всё пустое? Что ни к чему такие мысли? — Может быть... А впрочем, какая разница? Вы взрослый человек, я тоже. Можем каждый делать то, что нам заблагорассудится, и никто не посмеет нас упрекнуть, — тут он сделал нарочито безразличное выражение лица. — Всеволод, мне не заблагорассудится. По крайней мере, пока ты рядом. — А когда меня рядом нет? — Да что у тебя за мысли, право! Этот полупустой разговор почти задел меня за живое. Я ведь знаю, что он развлекается, как хочет, гуляет направо и налево, даже будучи на службе, в полку. Конечно, меня это не может не заботить. Но я знаю и то, что я своим чувствам верен — пусть даже это по-детски наивно. Но он-то — знает ли? Мы оба замолкаем, и я снова притягиваю его к себе. Как жаль, что мысли ещё не научились передавать в поцелуе!