Зима

Снег. Он лежит на безжизненной замёрзшей земле крышкой гроба, стелется на ветки деревьев и застывает непробиваемым панцирем поверх сухой коры, кружится в воздухе смертельной стаей ледяных снежинок-игл. Солнце. Последний раз его видели около месяца назад. Или двух? Сложно сказать, когда и без того немногочисленная техника выведена из строя. НЗЖ стала массовой могилой после использования ядерного оружия против муравьёв-химер. Политики не стали церемониться, тем более, когда дело касалось неугодной самоуправляемой страны с бредовыми законами. И теперь вместо просторной зелени лесов на многие километры простирается белая пустыня смерти. Из-под снега торчат голые деревья, чьи руки-ветви тянутся к небу в отчаянной мольбе. Но небо скрыто тяжёлыми серыми тучами, под ним всё ещё кружатся тонны неосевшей пыли. Единицы выживших животных болезненными тенями скитались по пустоши в бесполезных поисках пропитания и на глазах распадались до костей. Упавшего мученика в считаные минуты заметал саван снега, сверху крышкой становился ледяной покров. И никто никогда не узнает, что ещё недавно на этом месте догорало чьё-то существование. Единственными звуками на всю округу были стоны метели и свист ветра, что наждачной бумагой полировал мёртвую землю. Тепло. Здесь это стало чуждым понятием, словно на эту территорию никогда и не заглядывало солнечного луча. Киллуа не помнит последний раз, когда бы по его телу не пробегала дрожь от холода. Это происходило на ежесекундной основе, и он давно перестал ощущать сокращение мышц, но подрагивающие пальцы раздражали до скрипа зубов. Нет, он определённо не умирал от холода. Закалённое годами пыток тело слушалось хозяина и исправно выполняло базовые функции, пусть и не без перебоев. Зато умирал Гон. Медленно, но неумолимо. Сколько бы сил не было в юном тельце, они покидали его. Смуглая кожа посерела, некогда гладкая поверхность лица была испещрена незаживающими мелкими ранами от бесконечных метелей. Голубоватые губы истрескались, и сухая корочка болезненно лопалась от простых движений. На прежних пушистых ресницах поселился иней, что слепил их в тупые колючки. Сальные волосы застывшим стеклом торчали в разные стороны, став ещё более непослушными. Кончики пальцев, пусть и всё время прятались под двумя слоями перчаток, имели пугающий синеватый оттенок с мелкими волдырями. С ногами дела обстояли также. Гон был бесконечно упрям и наотрез отказывался от помощи. Для него это было очередным испытанием, а Киллуа понимал, что они оба играют со смертью. Им нужно было как можно быстрее сбежать из этой могильной ямы, но Гон был слишком самонадеян и глуп. Киллуа мог легко сказать, что сил юноши не хватит надолго: на это указывали полное истощение нэн и натурально улиточная скорость передвижения. Чёрт... Они и так здесь проторчали слишком долго из-за чьего-то эгоизма. Но Гон не слушал Киллуа. Он никогда не слушает. —Мы остановимся отдохнуть здесь,—Киллуа указывает на широкий ствол кривого дерева, за которым можно было отсидеться в метель. —Но я не... —Я сказал, что мы остановимся отдохнуть,—с нажимом повторяет Киллуа, со сталью в голосе чеканя каждое слово. Терпение истощилось. Он устал беспокоиться о чужой жизни сильнее своей, словно жизнь Гона нужна была Киллуа, а не ему самому. Попытки вразумить друга исчерпались после недели. Осталась только грубость. Необходимая грубость. —Ты совсем меня не слушаешь! Мы должны двигаться вперёд! Нам нужно найти Кайто и остальных людей из его группы! Мы почти на границе, ещё пара дней пути, и мы... —К чёрту ёбанного Кайто и всех остальных!—рявкает юноша на Гона и ощутимо встряхивает его за плечи.—Ты думаешь, более опытный охотник не отыскал бы нас за это время? Он мёртв, как и все остальные! И все в этой чёртовой Ассоциации думают также, раз мы до сих пор одни! Ты всё время рвёшься идти, но делаешь только хуже себе, и это замедляет нас! Если не думаешь о себе, подумай хотя бы раз в жизни обо мне! Киллуа отворачивается, крепко хватает руку Гона и тянет за собой. Ни к чему бестолковые геройствования посреди заснеженной пустыни. Он научился игнорировать оптимистичные возражения Гона, потухающую надежду в глазах и тихие слёзы за спиной. Похоже, снег добрался и до сердца Киллуа. Но он спасёт Гона. Даже если разорвёт их дружбу, даже если станет врагом, и Гон станет его ненавидеть. Так будет лучше. Так будет лучше для Гона.

***

Пару дней спустя, ближе к вечеру (по ощущениям) устаканивается затишье, и в белых просторах появляется тёмная невзрачная фигура. Киллуа тут же оттесняет Гона назад, принимая оборонительную позу. Живое существо, каким бы оно ни было, ни к добру. Это точно не человек, а значит, это умирающее от голода животное. Опасность. Киллуа напрягает зрение, чёрное существо на всеобщем белом фоне засвечивается и расходится нечёткостью. Юноша цыкает и сжимает кулаки. Гон что-то мямлит за спиной, но Киллуа его не слушает. Уже давно не слушает. Всё его нутро сосредоточено на угрозе. Существо трусит в их сторону. Оно не похоже ни на один конкретный вид. При приближении это становится окончательно понятно: тощее тело, куски меха, покрывающие кожу лишь в нескольких местах, остальное—сырые мышцы, затёртые злым ветром и покрытые щитом своей же крови. Из кривой пасти течёт густая слюна, смешанная не пойми с чем. Глаза блестят чистыми агонией и безумием, а над всем этим покойником витает стойкий запах смерти. Как оно... Как оно вообще ещё живо? Словно читая мысли, существо поскальзывается и заваливается набок с тошнотворным свистом-хлюпом. Киллуа поджимает губы на долю секунды и отдаёт приказ оставаться Гону позади. Он делает пару шагов вперёд—существо не двигается. Вряд ли у него вообще остались силы на что либо. Юноша двигается быстрее и застывает у тела через несколько шагов. От зловонного запаха разложения кружится голова, и приходится прятать нос в рукаве куртки. Мученик внизу вяло и беспорядочно шевелит лапами, что расслоились до костей. И Киллуа внезапно находит страшное—невозможно осознанный блеск в глазах. Оно понимает, что умрёт, осознаёт сполна всю боль своего существования. Оно не охотилось, оно искало избавления от мучений. Что ж, в таком случае, ему повезло, если это можно считать удачей. Киллуа резко оборачивается на зажатый вздох сзади и мгновенно встаёт перед телом, пытаясь скрыть собой ужасный вид от Гона. —Я же сказал не подходить! —Оно... Страдает... Оно ещё живое... Киллуа, давай поможем ему!—с тихой мольбой обращается юноша, неумолимо ступая вперёд. Колючий иней глаз его не останавливает. —Ты в своём уме? Оно издохнет раньше, чем мы закончим разговор!—словно в подтверждение слов Киллуа, существо издаёт скулящий свист. —Поэтому нужно действовать быстрее, мы... —Никаких "мы" здесь нет, Гон. Это нужно тебе. Тебе нужна жалкая жизнь этого трупа, который помрёт с минуты на минуту. И ты просишь меня взвалить себе на плечи никому не нужное тельце из-за своей эгоистичной прихоти быть добрым ко всему! Ты лицемер, Гон, и ничего больше,—Киллуа поворачивается к существу, чтобы не видеть боль в карих глазах. Застывшее сердце неприятно пронзает игла, но он не станет потакать ему. Забота о ком-то ещё убьёт их. Юноша смотрит в глаза существу, существо смотрит на юношу в ответ. Киллуа прозрачно улавливает молчаливую просьбу.—Закрой глаза, Гон. Киллуа не дожидается реакции. Тяжёлый ботинок резко наступает на тонкую шею, с омерзительным влажным хрустом ломая её. Голова отделяется от тела с невообразимой лёгкостью, словно кости внутри были мягкими. Киллуа готов к дрожащим завываниям, готов к тысяче обвинений, яро выкрикиваемых Гоном ему в лицо, готов к ненавидяшему взгляду, готов к дрожащей руке, сжимающей воротник его пуховика. Но Киллуа ощущает пугающее ничего. Ни одна душевная струна не была задета. Вьюга улеглась на улице, но бушевала в сердце, выстуживая его изнутри. Если разглядывать голубые глаза долго и пристально, наверняка можно было увидеть последствие в виде морозных узоров на радужке. Киллуа замёрз. Снаружи и внутри.

***

Лёд проламывается под ногами отвратительным хрустом костей. Киллуа реагирует мгновенно, но успевает лишь застать испуганное лицо, что в следующую секунду пожирает тёмная вода. Юноше кажется, что он сбрасывает одежду и рюкзак бесконечно долго, что за это время Гона унесло течение далеко-далеко, и он больше никогда его не увидит. На деле же прошли секунды, однако и их хватило, чтобы тело ушло на значительную глубину. Киллуа ныряет следом. Тело молниеносно сводит дрожью от низкой температуры, но юноша упрямо рассекает ладонями жёсткую воду. Глаза широко открыты до боли, Киллуа в панике пытается отыскать взглядом знакомый силуэт. И со страхом осознаёт,что ничего не видит. Он мечется в воде словно сумасшедшее животное, и так и сяк меняя направление, но Гона нет. Лёгкие начинает жечь от недостатка кислорода, но Киллуа упрямо продолжает искать. И на грани помутнения сознания различает в грязной мути нужную тень. Вытащить Гона на поверхность получается далеко не с первого раза. Отдельным испытанием стала молния пуховика, что никак не поддавалась деревянным пальцам Киллуа, а вытащить юношу в мокрой одежде не хватало сил. Равно как и не хватало воздуха. Глотая его ртом, Киллуа едва держался на поверхности воды и боролся с одеждой. Истерика нарастала с каждой неудачной попыткой, юноша остро осознавал ограниченность времени. Гона нужно было достать как можно скорее и выкачать воду из лёгких. С рычанием Киллуа разрывает плотную ткань и сбрасывает по кусках в воду, только после этого становится возможным вывалить худое тельце обратно на лёд. Киллуа вылезает вслед за ним и быстро опускается рядом. Рывком переворачивает Гона на живот, подставляет колено. Пальцы раскрывают рот и надавливают на корень языка, вызывая рвотный рефлекс и стимулируя дыхание. Юноша готов плясать от счастья, когда тело под ним сотрясается и начинает оживать. Полное очищение организма занимает четверть часа, и Киллуа спешит укутать дрожащего Гона в свою сухую одежду. Юноша осторожно оттаскивает его подальше от проруби, но дальше не двигается. Сейчас нужно отогреть Гона. —Киллуа... Я не чувствую тела... Юношу как молнией пронзает животный ужас. Он мямлит дрожащее "сейчас" и бросается к рюкзаку на негнущихся ногах. Фляжка со спиртом находится не сразу и то и дело выскальзывает из непослушных рук. Несмотря на это, Киллуа старательно растирает конечности друга жидкостью, затем переходит на грудь. Каждые полминуты он заглядывает в лицо Гона, но не видит в глазах осознанности. Гон больше ничего не говорил. К дрожи от холода прибавляется судорога страха. Киллуа находит в рюкзаке платок и смачивает его водой из проруби, после чего осторожно кладёт импровизированный компрес на непомерно горячий лоб юноши и продолжает работу. Как только спирт заканчивается, Киллуа снова меняет компресс и ложится под бок Гона, прижимая чужое тело к своей груди и надеясь обеспечить больше тепла. —Держись, Гон. Пожалуйста, не уходи. Только не сейчас. Борись. Мы почти на границе, мы столько всего прошли, ты столько всего прошёл... Пожалуйста, останься со мной. Не убегай, притормози чуток. Не оставляй меня здесь одного,—Киллуа чувствует на лице горячие слёзы, что почти сразу же застывают на щеках. Лёгкая мокрая одежда коркой облепила его тело, его тоже трясло, но своё здоровье было последним, о чём волновался Киллуа. Он корил себя за то, что у него не осталось заряда электричества, чтобы зажечь костёр. Хотя бы один чёртов костёр. И чувству вины не мешало отсутствие нужных для раскопки материалов. Киллуа судорожно просил Гона остаться и думал о том, что был с ним слишком груб в последние недели. Сосредоточившись на выживании, Киллуа забыл обо всём, что делало его человеком и другом, вернувшись к истокам убийцы. Холодный расчёт, скупые эмоции, отсутствие поддержки. А всё это было нужно Гону. Нужно было наплевать на логику и поддержать его, чтобы бушующий до небес костёр не выгорел до тлеющего уголька. Нужно было чаще говорить приятные слова, по песчинкам склеивать призрак надежды, потому что этим мог жить Гон, даже если в это не верил Киллуа. Он наговорил ему плохих слов, и если Гон больше не откроет глаза, они будут последними, что он запомнит от Киллуа. И от осознания этого юношу выворачивало наизнанку. Он безостановочно молил Гона очнуться, игнорируя царапающую боль в горле. Он постоянно что-то рассказывал, рассказывал, рассказывал. Как в детстве потерял игрушку в кустах и долго плакал, пока Гото не нашёл потерю. Как спрятал все фигурки Миллуки по замку и хихикал в кулак, когда брат рвал и метал. Как расчёсывал шерсть Мике вместе с Каллуто. Вспоминал их недавние приключения вместе с Курапикой и Леорио, пересказывал в подробностях всё произошедшее, нёс бессвязный бред, но только не молчал. Киллуа говорил до полной хрипоты в голосе, до последнего звука, который он мог произнести. —Пожалуйста, Гон... Вернись ко мне. Киллуа прижимается к телу сильнее и силится расслышать едва слышное биение чужого сердца. Помимо воли глаза слипаются, и Киллуа погружается в темноту. Истощённое болью, холодом и усталостью тело больше не борется за бодрствование. Юноша знает,что ему нельзя спать. Не на морозе, не тогда, когда за Гоном нужен глаз да глаз. Но его сил не хватает даже не связные мысли, и против воли Киллуа отпускает себя в чёрную пропасть.

***

Размеренный писк аппарата неприятно бьёт по ушам. Киллуа морщится, и это тут же возвращается болью. Тело не подчиняется приказам, словно в венах не кровь, а застывший чугун. Свет ослепляет даже сквозь закрытые веки, и юноша не спешит открывать глаза, пытаясь справиться с болью и осознать себя. Писк учащается, и вскоре к нему присоединяются и другие шумы, сливаясь в беспорядочную какафонию. —Он жив! —Зовите сюда ..! —Это просто чудо! Киллуа не думает о смысле слов, он просто хочет тишины и покоя. Оставьте его снова одного, не шумите, прекратите суетиться. —Заткнитесь,—едва слышно шелестит Киллуа, прежде чем все звуки сливаются в один белый шум, и темнота снова настигает его.

***

Второй раз приходить в себя не легче. От лица старика на стуле у кровати ещё тяжелее. Киллуа шипит и вяло дёргает руку на себя, едва не вырывая катетер из вены. —Тише-тише, спешка здесь ни к чему,—кряхтит Нетеро, наклоняясь к нему ближе.—Лежи и не поднимайся. Конечно, ты не послушаешь, но как ответственный взрослый я должен был это сказать для галочки. И Киллуа садится. Он придерживает голову рукой и пытается избавиться от пляшущих огней перед глазами. —Где... Я..?—хрипит юноша. Председатель качает головой. —Выпей лучше воды, я сейчас налью... —Заткнись... Отвечай... Нетеро пожимает плечами, неспешно поглаживая бороду. —В больнице, где же тебе ещё быть. —...Почему... —Куда ж тебя ещё девать-то? Нам правда лучше поговорить тогда, как ты придёшь в себя. Киллуа качает головой, и от этого жеста она начинает раскалываться ещё сильнее. Он сидит в одном положении пару минут, давая время боли приутихнуть. Мозг медленно начинает работать, и тут до Киллуа доходит самое важное. Не то, как его нашли и доставили сюда, не то, что происходит в НЗЖ, не то, что случилось с остальными. —Где... Где Гон?—ради этого юноша распахивает глаза, почти сразу же щурясь от ярко больного света, и смотрит в лицо старика. Тот мрачнеет и переключает внимание на окно.—Он же жив, да? Конечно он жив, как Гон может... Гон в соседней палате? Я же могу его увидеть, да?—его голос до жалости полон надежды. Нетеро хмурится и глубоко, по-старчески вздыхает. Секундой позже он снова обращает внимание на юношу в постели. —Гон мёртв. Лучше бы Киллуа никогда не просыпался.