Покуда мы не встретимся вновь

Ещё несколькими часами ранее Цзян Ваньинь был настроен куда более враждебно, но сейчас что-то переменилось в его взгляде — пурпурные глаза более не пылали убийственным намерением, хоть и не лишились своей враждебности. И — возможно, Вэй Ин лишь слишком сильно уверовал в свою значимость и теперь принимал желаемое за действительное — теплился в пурпурных омутах за толщей стали и мороза тот запальной, родной огонь, точно в пору их юношества. Понял Вэй Усянь, что слишком долго пытается разглядеть в «жестоком главе Цзян» того юного Цзян Чэна слишком поздно — столь долгий зрительный контакт не укрылся от внимания оного. Острые брови привычно сошлись над переносицей, образуя глубокую морщину. Он успел подойти совсем близко, когда Вэй Ин, наконец, опомнился. Всё произошло весьма стремительно: фиолетовая вспышка Цзыдянь, свет от струн гуциня, шаг за спину Лань Ванцзы. Пока перед глазами пурпурные всполохи плети и белые — циня то и дело сменяли друг друга, озаряя удивлённых адептов, стоящих поодаль, яркими вспышками, Вэй Усянь выцепил момент и попытался таки ретироваться куда подальше от давних знакомых. Да вот только всё снова вышло через пень-колоду: очередной выпад Цзян Чэна пришёлся аккурат по спине незадачливого беглеца. Ваньинь несколько секунд озадаченно смотрел на Усяня, пока тот поднимался, потирая ушибленное место. «Цзыдянь не могла ошибиться», — думал он про себя. Однако этот взгляд... Он-то сомнений не вызывает. Не счесть, сколько раз за те, прожитые под одной крышей, годы Ваньиню доводилось наблюдать это выражение лица. Игра на флейте, призрачный генерал... эти глаза. И всё за считанные часы. Либо он вконец свихнулся, либо не бывает в жизни подобных совпадений. — Думаете, коль приходитесь высоким чином из именитого клана, то можете избивать всех, кого только заблагорассудится?! — Тем временем, деланно возмущался Усянь, демонстративно кривя лицо в болезненной гримасе и, то и дело, охая от нестерпимой муки. — Хватит строить из себя невесть что! Сам же прекрасно знаешь, что от подобного «удара» Цзыдяни не то что ссадины, и синяка не останется! Сколько раз его мать таким образом «предавала урок несносному мальчишке». Будь то обычный кнут или, в особых случаях, Цзыдянь, итог был один: не столько ударов, сколько негодующих возгласов от Вэй Ина. И ни единого следа на загорелой спине от недавнего наказания. О чем Цзян Чэн знал наверняка — купаясь, взгляд то и дело украдкой цеплялся за неугомонного шисюна. — Глава Цзян, откуда мне знать, как должно быть? Я ведь не то что в Пристани Лотоса ни разу не бывал — ваше духовное оружие впервые вижу! — всё продолжал сетовать беглец. — Впервые, значит, — Цзян Чэн издал холодный смешок. Так отнекиваясь Вэй Ин лишь укреплял веру в своё возвращение в бренный мир. Прекрасно понимая, что так просто уйти ему никто не даст, Вэй Усянь судорожно пытался придумать хоть какую околесицу, что смогла бы ненадолго ввести в ступор Ваньиня, предоставив ему время для маневра. Мысли путались, стоило взгляду неизбежно упасть на Цзян Чэна. Слишком многое их связывало: невысказанные тайны, утробная ненависть и глубокая обида, давно укоренившиеся болью в душе. И, наиболее старые, цепкие, подобно шипам дикой розы, сокрытые за семью печатями, нежные чувства. Когда-то лишь хрупкие ростки, пережившие и пламя, и кровавый ураган, и гнилистый смрад разлуки. Мгновения тянулись мучительно долго, а Цзян Чэн неумолимо приближался, как до его слуха донеслось отдалённое: «...и на кой главе Цзян сдался этот обрезанный рукав?..». А ведь точно! От чего же он сам сразу не вспомнил? — Ваша настойчивость ставит меня... мм, в весьма затруднительное положение... — Он отвел взгляд, как бы в смущении от собственных слов. — Боюсь, я могу неверно понять вас... В конечном счёте, мужчины вашей наружности — как раз мой типаж. От того, возможно, что в сим не было и капли лжи эти слова отозвались на периферии сознания с юных лет знакомой горечью. Именно тогда — в свои пятнадцать — Усянь и понял, что чувства, что он испытывал к своему шиди, далеки от просто дружеских. — Вот как, — усмехнулся Ваньинь, — это всё упрощает. Вопреки ожиданиям, Цзян Чэн не застыл в иступлении и даже не зашелся презрительной бранью. Он, Цзян Ваньинь! Человек, коий, тот час речь заходила об обрезанных рукавах, всем своим видом выказывающий отвращение, и бровью не повел, стоило одному из презренных педиков чуть ли не прямо заявить о своем к нему влечении. Признаться, сие застало в расплох, что даже он, Вэй Усянь — балагур, коих ещё поискать нужно, — лишился дара речи. Ещё шаг и Цзян Чэн схватил его за запястье, до боли сомкнув руку в цепкой хватке. Тело Мо Сюаньюя было ощутимо слабее его родного, а хватка Ваньиня за прожитые годы лишь крепчала. Вэй Усянь поднял взгляд, встречаясь с холодом закатной реки по зиме в чужих глазах. — Г-глава Цзян... Ваши действия подкупляют, однако мне и впрямь не хотелось бы повторения давнего скандала... — Вэй Ин состроил на лице смущенную гримасу. Он успел ранее заметить странные переглядки между адептами ордена Цзинь и тихие шёпотки о старой заварушке в их клане, связанной непосредственно с Мо Сюаньюем. Обрати Вэй Ин и сейчас внимание на их реакцию, понял бы — не целясь, попал точно в яблочко. — Благочестия тебе не занимать, — презрительно прыснул Ваньинь и, напоследок сжав тонкое запястье крепче прежнего — словно страшась, что отпустив, более не сыщет Усяня и через сотню лет — небрежно отпустил его руку. Он резко обернулся в сторону толпы адептов, кои, притихнув, с плохо скрываемым интересом наблюдали за развернувшимся спектаклем. — Вы, — он указал на часть адептов Юнмэн Цзян, стоявших наиболее близко к «сценке», — следуйте за Призрачным Генералом. Отпускать Вэнь Нина на вольные хлеба ходить по белу свету — верх тупости и безбожная недальновидность. Уж больно мутная история восстания из пепла сожженного более десяти лет назад Призрачного Генерала. Не будь Вэй Ин — а это однозначно он! — прямиком у Цзян Ваньиня в руках, он бы и сам без лишних разглагольствований ринулся вслед за лютым мертвецом. Но ещё более идиотским поступком, нежели отпустить Призрачного Генерала, было бы не воспользоваться шансом утащить Усяня в Пристань Лотоса, когда он прямо здесь — перед ним, живехонький! — А вы, — он обернулся к дальнему скоплению людей, где стоял и его нерадивый племенник, то и дело кидающий презрительные взгляды на Усяня и недоумевающие — на дядю, — возвращаетесь со мной в Юньмэн. Цзинь Лин, это и тебя касается. Юный наследник Цзинь, смекнув, что лучше в данной ситуации не перечить — ибо сейчас его дядя более чем непреклонен и сие лишь больше его разозлит — был вынужден послушаться. Проходя мимо Усяня, он демонстративно отвернулся, презрительно хмыкнув, не желая и смотреть в сторону этого идиота. Вэй Ин же на это мысленно влепил себе очередную оплеуху. *** Не так он представлял возвращение в родной орден — связанным Цзыдянью, как какой-то преступник. Впрочем, есть ли в этом хоть толика лжи? Но стоило увидеть показавшиеся из-за раскидистых крон многочисленные реки, как лишние мысли мигом ушли на второй план. Тёмные воды обвивали небольшие деревушки и дикие леса, несясь далеко за горизонт по бескрайним просторам. Лунные дорожки создавали причудливые узоры на тихих ночных водах. В заводях мерно покачивались от летнего ветра лотосы. В окнах домов царила кромешная тьма — конечно, ведь люди в такой час уже видят десятый сон. Небольшие деревеньки сменялись полями с разномастной растительностью и реками, а те вновь уступали место уже более крупным городкам. На многочисленных улочках можно было заметить всё больше людей. Поначалу, в совсем отдаленных поселениях — лишь местные пьяницы да группки мальчишек, должно быть, задумавших очередную шалость. По мере приближения к Юньмэну, однако, праздно гуляющих становилось всё больше — вплоть до целых кварталов, освещённых яркими огнями. Юньмэн встал на ноги, расцвёл, подобно своему главному символу — лотосам. От трагедии, произошедшей — подумать только! — почти двадцать лет тому назад, внешне не осталось и следа. «Лишь внешне...» Сокрытые за взъерошенной чёлкой брови опустились, глаза сузились в едва заметном прищуре, силясь разглядеть всё как можно лучше, запечатлеть в памяти каждую новую деталь. От Цзян Чэна едва видимые изменения на лице Вэй Ина, однако, не скрылись. Он усмехнулся про себя, внутренне ликуя. Не то от, в самом деле, оправдавшихся — блядских тринадцать лет спустя — надежд, не то — от толики садистского удовольствия: видеть на лице ненаглядного шисюна эту скорбь по былому и смирение с будущим. Цзинь Лин, коему ранее Ваньинь строго наказал находиться в поле его зрения, то и дело поглядывал на своего дядю и Мо Сюаньюя. Если странные изменения в неудавшемся заклинателе он ещё мог как-то для себя оправдать — ибо даже самые отбитые психи способны горько рыдать перед плахой, ведь так? — то перемены в лице Цзян Чэна нет-нет да наталкивали на определенные мысли, от коих он старательно пытался отмахнуться. Всё же, впервые на его памяти дядя столь сумбурно реагировал на какого-то проходимца, следующего тёмному пути. *** В груди защемило что-то давно позабытое, захороненное под толщей пыли, стоило им оказаться перед главными воротами. Столь родное, хорошо знакомое место — в свое время, он, Вэй Усянь, успел заглянуть в каждый уголок, не пропустив ни единой щели — сейчас выглядело лишь отголоском того далёкого прошлого. До того сильно тут всё переменилось. Однако, ни ворота ни внутренний двор долго разглядывать не пришлось. Цзян Чэн, отослав подчинённых на посты, а возмущённого племянника — в лазарет, потянул его в глубь резиденции. Словно в нетерпении, Ваньинь волок его быстро, желая как можно скорее оказаться в пространстве без посторонних глаз и лишних ушей. Вэй Ин то и дело спотыкался о все попадающиеся на пути неровности — будь то порог или собственная нога. Впрочем, возможно то было из-за взгляда, напрочь прикованного к спине Ваньиня. Тёплый свет масляных ламп мягко опутывал стройный стан Цзян Чэна, плавными линиями спускался с широких плеч до узкой талии и очерчивал чёрные волосы, традиционно закреплённые в высоком пучке гуанем. Строгий и жестокий лик главы Цзян, под весом времени и пережитых бед, утратил последние крупицы юношеского задора. «Так переменился, при этом по прежнему остаётся всё тем же, до боли знакомым, Цзян Чэном... Не сказать, что эти перемены мне не по нраву, чем бы наша встреча в итоге для меня не вылилась...» Поток мыслей прервался, стоило массивным дверям за спиной захлопнуться. Местом назначения, как бы то ни удивляло, оказался личный кабинет главы Цзян. «Разве он не упоминал пытки и допрос ещё на горе Дафань? Более походит на то, что меня сейчас принудительно заставят подписывать какой-то договор», — невесело усмехнулся про себя Вэй Ин. Впрочем выбор был вполне оправдан: личные покои и кабинет главы ордена всегда основательно увешивали талисманами, заглушающими звук. — Вэй Усянь, заканчивай этот спектакль. — Ваньинь убрал путы из Цзыдяни, подходя ближе и нарочито спокойно добавил: — ежели, конечно, не хочешь, чтобы к нашей чудной компании прибавилась собака-оборотень. Вэй Ин, ведомый старыми привычками, уже было собрался распылится язвительными фразами, понимая: перед Цзян Чэном, знающим его чуть ли не лучше самого Усяня, смысл строить из себя деревенского идиота приравнивается к нулю — мигом проглотил все слова, услышав последние предложение. Он знал: Ваньинь ещё как может организовать ему встречу с целой сворой этих, поистине демонических, созданий. — Ничего сказать не желаешь? — Цзян Чэн вздёрнул подбородок, в предлагающем заговорить жесте. Фиолетовые глаза казались чернее ночных вод, однако не было в них привычных свирепых молний. Злость по-прежнему бушевала в темных омутах, однако более не являясь столь неистовой как, ещё совсем недавно, на горе Дафань: печаль переплелась с ней тугой удавкой поверх старых ран. — Раньше тебя было не заткнуть, — насмешливо процедил Цзян Чэн спустя долгую минуту ответной тишины. — Что случилось, м, Вэй Ин? Сказать нечего? И впрямь — нечего. Мысли находились в полнейшем раздрае, слова путались в жалкие сплетения звуков и подобие букв. Что он должен был сделать? Начать извиняться? Отвесить — как бы сделал раньше — ехидный комментарий? Объяснять причины своих поступков? Он не знал. Терпение Цзян Чэна подходило к концу. Он стоял, скрестив руки на груди и привычно прокручивая большим пальцем кольцо, кое вновь стало искрить фиолетовыми молниями, отображая настроение своего хозяина. В комнате повисло тягостное напряжение. Оно было столь ощутимо, что, казалось — протяни руку и сможешь прикоснуться. — Прости... — Внезапно сами собой сорвались с уст слова. — Я не смог сдержать обещание, — говорил Вэй Ин тише прежнего со слабой дрожью в голосе. Но если ранее это был лишь жалкий фарс, намеренно им разыгранный, то сейчас — искреннее смятение. Цзян Чэн вскинул брови, зайдясь язвительным смехом не без тени горечи. — Надо же... — с нажимом до красноты потирая переносицу он продолжил, добавляя в каждую последующую фразу все больше сычуаньского перца: — Я уж думал, ты давным-давно позабыл об этой незначительной мелочи, — усмехнулся он, будто что-то вспоминая. — Этот Лань Ванцзи, кучка Вэней... Кто-то всегда с лёгкостью перетягивал нить на себя и вставал у тебя в приоритете. Если Вэй Усянь имеет привычку говорить, что в голову взбредёт, лишь потом думая о смысле и последствиях сказанного, то Цзян Ваньинь бьёт словами, точно плетью — метко и весьма болезненно. — Хах, даже в этот раз прятался у него за спиной. — Лицо Цзян Чэна потемнело пуще прежнего при его упоминании. — Доспочтенный Ханьгуан-цзюнь, всегда там, где творится хаос... Полагаю, будь у тебя такая возможность — непременно пошёл бы с ним. «Уж куда, а к Облачным Глубинам и близко подходить не желаю», — отстранённо фыркнул Усянь. Одно воспоминание о грёбаных трёх тысячах правил ввергало в ужас. Несмотря на всю усяневскую любовь к сычуаньской кухни, последняя фраза смогла неприятно обжечь своей остротой. Однако, брань Цзян Ваньиня постепенно привела Вэй Ина в чувства, сметая куда-то на задворки ещё недавно полностью захлестнувшие его разум сожаления. Да и он никогда не мог подолгу молча слушать поток упрёков в свой адрес. Особенно от Цзян Чэна. — Следовало смиренно ждать, пока по мне Цзыдянью прилетит? Изумительная идея! — саркастично прыснул он, активно жестикулируя и, покачав головой, мол «очень жаль, но не на сей раз», продолжил: — Но, увы, вынужден был отказаться от такой забавы: желания проверять на собственной шкуре силу твоего удара вкупе с мощью самой Цзыдянь у меня не возникает и сейчас. Он вновь поднял уже куда более уверенный взгляд на Ваньиня. Столь привычный и — чего уж таить — родной, что в голове на миг возникла до смеха абсурдная мысль: «а уходил ли ты в действительности?» — Признаться, удивлён, что до сих пор не умер повторно. Да что уж, даже не в пыточной камере нахожусь! Цзян Чэн резко схватил мельтешащую перед лицом руку, сделал широкий шаг вперёд, оказавшись совсем вплотную. — А тебе, я погляжу, всё не терпится оказаться в темнице, — злобно, почти шипя, подобно готовящейся напасть змее, произнёс Ваньинь. Вопреки словам, можно было заметить прошедшую по всему телу дрожь. Успокоился он столь же быстро, как и вспыхнул, вновь криво усмехнувшись и по обыкновению колко добавив: — Впрочем, кому нужна твоя повторная смерть? Курам на смех, да и только. Воспользовавшись заминкой, Вэй Усянь выдернул предплечье из цепкой хватки. Руку жгло, словно с неё содрали слой кожи. «Какое, всё же, слабое тело...» — Не ты ли собирался с меня три шкуры спустить? — Выпалил, не думая, Вэй Ин. Резкая и, казалось, беспричинная перемена в Цзян Чэне несколько напрягала, но чёрта с два сие поумерило бы его пыл. — Больно много чести для тебя, — сквозь стиснутые зубы отчеканил Ваньинь. Всё его тело напряглось, подобно натянутой тетиве, готовой пустить стрелу. Вот так — взять и избавиться от него, едва найдя после стольких лет безуспешных поисков? После долгих метаний между осознанием и неверием в его смерть? Чёрта с два! На скулах заиграли желваки, послышался зубной скрежет. На напряжённой шее проступили вены. Цзян Чэн согнулся, упираясь лбом в плечо Вэй Ина, и... рассмеялся. Надрывно и хрипло, насмехаясь — теперь лишь над самим собой. Раз за разом натыкаясь не на того, сердце главы Цзян словно покрылось коррозией, что со временем смогла образовать прочный щит. Он был уверен, что ненавидит, а все те чувства давно заглохли под воем утробный ярости, захлебнулись реками крови приверженцев Тёмного пути. Но стоило найти искомое — не обмануться тенью схожести, а действительно найти его! — как всё рухнуло, и внутренняя борьба вновь нарастала с удвоенной силой. Прежнее желание пустить ненаглядного шисюна на пытки вгрызлось в не менее остервенелое желание схватить и более не отпускать — ни к кому-то другому, ни в бурные воды Жёлтого источника. — Почему я просто не могу тебя возненавидеть... — сипло прошептал он с резко оборвавшимся смехом. — Почему, блять?!.. — возглас, подобно раскату грома лунной ночью, разошёлся по кабинету. Крепко сжав плечи Вэй Ина, он резко выпрямился, стиснув руки до боли в костях: — Сколько хуйни ты натворил, сколько боли причинил... А сердце всё равно раздирает от этого гребанного чувства... Краски сошли с лица, глаза расширились в удивлении и от робко пробившейся сквозь толщу пепла надежды. Вэй Ин застыл, точно статуя, казалось, перестав и дышать, и лишь гулко бьющееся в груди сердце выдавало в нём живого человека. Саднящая боль в ранах, до того отзывавшаяся фоновым раздражением, словно исчезла, как и боль в плечах, которая, должно быть, пуще прочего будет напоминать о себе ещё не один день. Вэй Ин коснулся лица своего шиди, порывисто вдохнув, когда напряжённые мышцы дрогнули от его прикосновения. Он очертил кончиками пальцев лицо и шею — почти невесомо, словно прохладный ветер в летний зной, — остановившись, как и Ваньинь, на плече оного. Сложно представить, какого было Цзян Чэну совладать с собой. Он ведь скорее себе глотку разорвёт, нежели признается перед кем-то в собственной слабости: не важно, сколь трудно будет — он смолчит, с гордо поднятым подбородком и ядом на устах. И тут этот гордец вдруг выпалил, как на духу, что было у него на душе... — Цзян Чэн... Как давно? — прямой взгляд, и ни тени от прежнего сарказма в голосе. Возможно, надежда, как и любовь, и впрямь способна ослеплять — особенно в паре друг с другом. Но безрассудство и самонадеянность всегда были его верными соратниками, хоть далеко не всегда приводили к чему-то стоящему. Пусть это будет последним отчаянным шагом — к чему бы он ни привел. Ваньинь едва ощутимо вздрогнул, словно от резкого хлопка, приводящего в чувства. Ослабил тиски на плечах, руки, однако, не торопился убирать. Он вновь встретил взгляд серых, словно снег, укрытий пеплом, глаз. Зрачки его дрогнули, точно что-то поняв. С тихо сорвавшимся: «Чёрт тебя дери...» — он переместил ладонь на шею Усяня и, наклонившись, прильнул к устам того в остервенелом поцелуе. Не встретив и намёка на сопротивление, Цзян Чэн отстранился, тихо прошептав: — Слишком долго, чтобы можно было вспомнить. Вэй Ин застыл в исступлении, одновременно радуясь своему счастью и не веря столь удивительному везению. Говорил Ваньинь достаточно расплывчато, посему сказанное можно было интерпретировать иначе. Усянь же, ведомый собственными чувствами, выбрал самую, казалось, безумную из них. Почитай, поставил на кон новообретенную жизнь — и ведь остался в выигрыше! Секунды молчания тянулись до одури долго, а Вэй Усянь всё стоял, не двигаясь, точно громом пораженный, посему Цзян Чэн решил спросить: — Вэй Ин?.. Не успел он произнести полностью вопрос, как незамедлительно прозвучал уверенный ответ: — Всегда, — коротко выдохнул тот, обвив руками шею Цзян Чэна и впившись жарким поцелуем в желанные уста. Тонкие пальцы легли на затылок, выводя то резкими, то плавными линиями причудливые узоры и путая выбившиеся из тугого пучка волоски. Цзян Чэн успел распустить неопрятный хвост, наскоро завязанный красной лентой, дав чёрным локонам рассыпаться завесью по спине, и вплел огрубевшие от меча и рукояти Цзыдянь пальцы в удивительно мягкие волосы. В противовес нежным ласкам рук, оба не сбавляли напора. Сплетая языки в страстном танце, более походящим на бой, то и дело перетягивая инициативу на себя и покусывая припухшие, алеющие губы, от напора почти сталкиваясь зубами. Весьма быстро порыв страсти приобрел привкус крови, а губы украсили следы от зубов — небольшое жжение только сильнее распаляло сладострастный порыв, доселе сокрытый в глубине души. Пусть ещё со многим предстоит разобраться и ещё больше — прояснить, пусть с грузом старой боли и ран — они справятся, наученные старым опытом и с приобретенной стойкой опорой в лице друг друга.