Лапша на двоих

Поздний вечер. Оранжевый свет уличного фонаря размывается в дымке, а под ногами хрустят окурки и пустые пачки от сигарет. У круглосуточного магазина, заставленного пластиковыми столиками, двое — и оба не должны были здесь сидеть. Ханма Шуджи развалился на стуле, будто это трон, а не хлипкая пластмассовая конструкция. Сигарета в зубах, банка пива в руке. Он щурится сквозь дым, наблюдая, как его «соперница» яростно ковыряет палочками в стаканчике лапши, будто это лично её оскорбило. Он не любит слабаков, не терпит глупцов, но вот эта досадная мушка из «Тосвы» — зелёноглазая, дерзкая, с языком острее ножа — почему-то ещё не получила по зубам. А она сидит напротив, уперев подбородок в ладонь, и кривит губы в усмешке. — Что, Вальгалла обеднела? Или просто некуда девать время, раз Сам Ханма Шуджи торчит тут, как бомж? — бросает она, разрывая пачку дешёвой лапши. Шуджи хрипло смеётся, выпуская дым колечком. — А тебя Майки кормить перестал, раз на эту дрянь подсела? — парирует он, но пиво между ними — общее, и сигарету он ей протягивает, хоть и с гримасой брезгливости. Дым сигареты вьётся между ними, как невидимая нить, связывающая два мира, которые должны были разойтись ещё в первую их встречу. Но вот уже который вечер подряд они сидят здесь, на этих проклятых пластиковых стульях, будто два бойца на ринге, где вместо ударов — только слова. Она ловко ловит брошенную ей сигарету, зажимает между пальцами и, не отрываясь от его взгляда, делает затяжку. Дым выдыхает ему прямо в лицо — вызов, привычный, как утренняя ругань с подчинёнными. — Майки хоть не курит эту дешёвую дрянь, — бросает она и глубоко затягивается позволяя сероватому дыму резануть горло. — Майки — скучный ублюдок, — огрызается Шуджи, но банку пива отодвигает ровно настолько, чтобы она могла дотянуться. Тишина. Только фонарь над ними мигает, будто насмехаясь. — Завтра опять перестрелка у доков? — вдруг спрашивает она, ковыряя лак на ногте. — А тебе-то какое дело? — он прищуривается. — А то вдруг мне захочется прийти и лично надрать тебе задницу. Ханма хохочет так, что продавец в магазине оборачивается. — Попробуй, коротышка. Может, хоть так научишься драться как следует. — выхватил сигарету из ее пальцев и стряхнул пепел в стакан с ее лапшой. — Блять?! — вскрикнула она вскакива так что пластмассовый стул падает с глухим ударом. Вцепилась в его куртку, злость кипела в жилах, а глаза горели, как два ядовитых изумруда. — Ты испортил мою лапшу, ублюдок! — выкрикнула она, тряся его так, будто могла сломать ему шею голыми руками. — Ты знаешь, сколько я её жрала, пока не нашла идеальный баланс соуса?! Шуджи только усмехнулся, даже не шелохнувшись под её яростными трясучками – будто её гневные рывки были не сильнее ветра. — Какой баланс соуса? Ты её там до смерти замочила, она уже размякла, как твои принципы после пары слов Майки. — пробасил он, глядя на неё свысока, будто читал лекцию. — Чего!? — её голос взлетел на октаву. Она отпустила его куртку только для того, чтобы схватить его банку пива и с грохотом поставить перед собой. — Ты, мать твою, кулинарный эксперт теперь?! Лапша должна настояться, чтобы соус пропитал каждую полоску, ты слепой, что ли?! Он медленно поднял бровь, затем потянулся к её стаканчику, осмотрел лапшу приправленную пеплом и с преувеличенной брезгливостью отшвырнул его в сторону. — Настояться? Это же не вино, дура. Это дешёвая доширачка, её надо хомячить, пока она хрустит, а не превращать в сопливую кашу. — Ханма резко повернулся и врезал ей подзатыльник, но без злости, скорее как старший брат младшей сестрёнке, которая слишком достаёт вопросами. — Слушай сюда, балда. — Достал новую сигарету, закурил, выпустил дым ей прямо в лицо. — Сначала бульон. Потом соус. А сосиску — только если она с чесноком, иначе это уже не еда, а детский завтрак. И варить, мать твою, три минуты. — Да нахуй мне твой чеснок?!... Бульон, сосиска.. Потом терияки и... я вообще видела как ты туда майонеза нахерачил, падла! Его глаза сузились в опасные щелочки, но в уголке рта дёрнулось — то ли ярость, то ли дикое раздражение от того, что эта малявка вообще смеет оспаривать его кулинарные догмы. — Майонез — это святое, тварь! — рявкнул он, тыча пальцем ей в лоб. — Без него лапша — как Тосва: пресная и беспонтовая! Она взвизгнула и пнула его по голени, но он даже не пошатнулся, просто скривился, будто от назойливой мошки. Ханма замер. Потом медленно провёл рукой по лицу, шёпотом выругался и… неожиданно схватил её за шиворот, потащил за собой. — Всё. Щас на месте разберёмся. — Куда, сука?! — В магазин, кретинка! — огрызнулся он. — Раз уж ты такая умная — покажешь, как надо! А если ещё раз пнёшь — привяжу тебя к холодильнику и закормлю своей лапшой до потери пульса! Она буквально повисла у него на руке, дрыгаясь, но уже смеялась — зло, едко, по-своему… радостно. — Блять, если не отпустишь я твои яйца себе в лапшу покрошу... Ханма внезапно разжал пальцы, и она шлёпнулась на асфальт, но тут же вскочила, как разъярённый кот. — Ну попробуй, коротышка, — огрызнулся он, расстегнул куртку и засунул руки в карманы, демонстративно поворачиваясь спиной. — Только учти — я их в соусе мариновал. Острые, блять. Она замерла на секунду, переваривая эту информацию, потом фыркнула и плюнула под ноги. — Гадость… — пробормотала, но шагнула за ним, всё ещё ворча: — Ладно, веди, урод. Но если твоя лапша — говно, я тебе в неё волосы из душа намешаю! Ханма не обернулся, но глухо хрипнул — то ли кашлянул, то ли засмеялся. Так они и пошли — он впереди, она следом, ругаясь, но не отставая. — Еблан, ты куда сосиску так нарубил!? — зашипела она. — Тонкими кружочками резать надо было! Соус чтоб пропитался, недожарок! Ханма стукнул ножом по разделочной доске так, что та едва не треснула пополам, и огрызнулся, выдёргивая у неё из рук замызганную сковородку: — А ну вали отсюда нахуй, кухонный диктатор! Я так двадцать лет резал, и все были живы! Она взвизгнула, отпрыгнула и тут же вцепилась в его рукав, тыча пальцем в неравномерные ломтики сосиски: — Вот поэтому у тебя в "Вальгалле" все жрут как свиньи! Потому что ты, кретин, даже сосиску нормально порезать не можешь! Тишина. Потом Ханма медленно повернул голову, глаза сузились до опасных щелочек, но в уголке рта дёрнулось — то ли от ярости, то ли от неожиданного попадания в больное. — ...Ты в курсе, что я тебя сейчас задушу этой сосиской? — тихо спросил он. Она выпучила глаза, отпрянула к плите и схватила половник, размахивая им как оружием: — Попробуй, ублюдок! Я тебе этим половником такую травму головы устрою, что ты будешь ложкой через трубочку жрать! Ханма замер. Потом резко рванулся вперёд — она вскрикнула, но он просто выхватил половник, швырнул его в раковину. И ткнул её в лоб пальцем: — Режь сама, зануда. Она фыркнула, схватила нож и принялась крошить сосиску с преувеличенно важным видом: — Во-первых, видишь? Тонко. Во-вторых — равномерно. В-третьих... Ханма перебил, достав пиво и отхлёбывая прямо из банки: — В-третьих, заткнись уже. Но стоял рядом и смотрел. Потому что даже бандитский король Токио иногда должен признавать поражение... Особенно если дело касается идеальной лапши. Наконец, идеально ровные кружочки копченой сосиски отправились в миску с лапшой — одну оставшуюся после их ссор, а время близилось к полуночи. Ханма швырнул пустую банку в мусорку, не глядя — та со звоном угодила ровно в цель. Он прислонился к стойке, скрестив руки, и смерил взглядом их совместное творение: — Ну чё, гурман-хулиган, теперь довольна? Она проткнула лапшу палочками, подняла аккуратный завиток и с наслаждением втянула его, причмокивая. Потом закатила глаза и выдохнула с преувеличенным экстазом: — Боже… Это… — Да? — бровь Ханмы дёрнулась вверх. — ...Полное говно. Он аж поперхнулся своим пивом. — Что?! — Слишком мало перца! — она тыкнула палочками в его грудь, оставляя жирное пятно на чёрной футболке. — И соус терияки ты, как обычно, недолил, жадина! Ханма заскрипел зубами, схватил её за шиворот и пригнул к столу так, что её нос почти уткнулся в лапшу: — Сожри. Всю. До последней полоски. Или я тебе этим соусом волосы покрашу в рыжий, поняла? Она захихикала, вырвалась и отпрыгнула к двери, прижимая контейнер с лапшой к груди: — Не догонишь! И рванулатв ночь, смеясь так громко, что где-то в переулке спросонья залаяли собаки. Ханма стонал, потирая виски, но шагнул следом — не спеша, зная, что рано или поздно она сама вернётся. За новой порцией. За новым спором. За этим… странным, но своим. А пока — достал новую сигарету, прикурил и усмехнулся в темноту: — Вот же сука… Но в голосе не было ни капли злости.