Третье правило

      Александр Гамильтон ограничивался в жизни тремя простыми правилами. Это были не строгие запреты, скорее… разумные предостережения, нарушение хотя бы одного из которых грозило ему адом на земле. Буквально. И почему-то все эти правила были напрямую связаны с одним небезызвестным в определенных кругах французом. Тем самым французом, что после нарушения Правил методично превращал жизнь Алекса в тот самый ад на земле — и все еще, в результате какого-то недоразумения, не иначе, считался одним из его лучших друзей. Перечень ограничений, (если бы только он существовал на бумаге) гласил: 1. Никогда не секретничайте с Лафайетом. Внизу — ремарка: «если совсем невозможно исполнить, хотя бы не рассказывайте о своей влюбленности в кого бы то ни было, вспомните, что случилось прошлый раз» Это правило действительно было очень непросто соблюдать. Проблемой было, в основном, то, что Алекс, несмотря на годы общения с этим ужасным, невероятно коварным человеком все никак не мог приобрести иммунитет к «неужели ты уже не доверяешь мне, свои маленькие секреты, маленький лев?!» и чужим умоляющим глазам… И одно только воспоминание о том, как его пытались «познакомить с Анжеликой — смотри, какой у меня прекрасный-умный-смелый-замечательный щенок, ой, то есть, друг, его зовут Алекс — Скайлер» помогало ему пусть и ненадолго, но побороть желание поделиться именем того, кому он отдал свое сердце, дать номер банковского счета и рассказать все постыдные истории из детства в хронологическом порядке. (Будто бы Лаф не слышал их и каждую — по нескольку раз от подвыпившего, и потому совершенно неспособного держать язык за зубами Александра.) Из этого исходило второе правило: 2. Никогда не напивайтесь с Лафайетом. Тем более — не напивайтесь на вечеринках, которые организовывает Лафайет. Тем более — не напивайтесь тем, что Лафайет приносит на эти вечеринки. Не то, чтобы у трезвого Александра Гамильтона когда-нибудь были проблемы с присутствием фильтра между мозгом и языком, боги, конечно же нет, он ведь Александр Гамильтон. На самом деле он почти всегда говорил именно то, что приходило ему в голову — и если он когда-либо думал, что план Джефферсона — полное дерьмо, что ж, Джефферсон будет тем, кто услышит сие из первых рук. (Если он в тот же самый момент думал, что Джефферсон чертовски горяч, и, возможно, сопротивление желанию потрогать эти невероятно кудрявые-о-боже-они должно-быть-такие-мягкие-на-ощупь волосы скоро убьет Алекса на месте, что ж, э т о не следовало знать никому). Пьяный Алекс в то же время способен и на минимальный контроль своего рта не был совершенно. В самом деле, даже его друзья были очень осторожны при разговоре со «слегка подвыпившим Александром Гамильтоном» — кажется трехчасовой Вечер Имени Отца Основателя Соединенных Штатов Америки Лина Мануэля-Миранды: Биография, Интересные факты, Избранные страницы Записок Федералиста в ответ на вопрос о том, кто ему нравится, многому научил этих людей. Ну и, конечно, второе правило, как и предыдущее основывалось на его не совсем удачном опыте. Правда в тот раз виноват был, возможно, не только Лафайет, но и Джон, и Герк, и собственный пьяный мозг Александра, согласившийся с тем, что съесть пару цветов из — очень красивого, но совершенно невкусного — букета сирени невероятная, замечательная идея. Естественно он подавился лепестками первого же. И после этого Джон, наверное еще более пьяный, почти убедил Алекса, что у него ханахаки. Черт, да Гамильтон тогда даже не знал, что это! — ему просто сообщили, что это «опасно и абсолютно смертельно». И если только после просмотра видео присланного Бёрром, (который, кажется, выбирался с ними только для того, чтоб собрать на каждого компромат) поутру, с краткой пометкой «кажется, тебе это нужно» у него получилось успокоиться и выдохнуть, что ж, об этом тоже знать никому не стоило. 3. Никогда. Абсолютно. Никогда. Не заключайте с Лафайетом пьяных пари. Или каких-либо договоренностей. Всего того, о чем вы потом будете сожалеть, когда протрезвеете. И всего того, что вас какими-либо угрозами, которые для вашего же блага, Александр, я тебя уверяю, заставят выполнить. Потому что, да, неловкость после (еще одного) компрометирующего видео от Бёрра, на котором они вчетвером, то есть, Гамильтон, Лоуренс, Миллиган и Лафайет собственной персоной, стояли спина к спине и отстреливались от каких-то невидимых врагов багетами, при том скандируя — потому что пением это было невозможно назвать даже с очень большой натяжкой — Марсельезу можно было пережить. В отличие от записи видеозвонка, (как Аарон вообще оказался в его доме?..) на которой Александр сбивчиво и со слишком большим содержанием слова «сэр» на одну квадратную единицу текста доказывал Вашингтону, имеющему на лице ненормально огромную улыбку и счастливые слезы в уголках глаз, что «я не ваш сын, потому что тот, кто называл себя моим отцом ушел, и я не хочу, чтобы вы ушли тоже». Так что, да. Александр Гамильтон ограничивался в жизни лишь тремя простыми правилами, отчаянно стараясь не нарушать хотя бы больше одного за раз. И, к его чести стоит сказать, у него это всегда получалось. Ну, ладно, может быть, почти всегда. По крайней мере, он ни разу не нарушал все три за один вечер. Ни разу — до этого дня. Потому что — черт возьми, какие-то там правила были последним, что волновало его в сложившейся ситуации. Вечеринка, организованная Лафайетом по случаю его (очередного) прибытия из Франции, на первый взгляд ничем не отличалась от сотен других. Вот только состав гостей к величайшему сожалению Алекса был немного иным. Вообще, казалось, что Лаф приглашает на такие… события? всех, с кем хоть раз пересекся взглядом. И, нет, не то, чтобы Алексу это не нравилось, обычно — наоборот — такие вечеринки были прекрасным местом для заведения новых знакомств: именно на одной из них он встретил прекрасную (и немного пугающую) Анжелику Скайлер, а после и ее удивительную, ангельски-добрую сестру. Обычно он просто рад был провести еще немного времени со своими друзьями. Обычно… Обычно Томас чертов Джефферсон не порхал по центру зала, с ухватившей его под руку прекрасной леди в длинном белом платье. Обычно он тихо стоял в углу комнаты, не желая находиться в толпе дольше необходимого, пока Алекс (достаточно пьяный, чтобы подойти к нему, даже не помышляя бросаться пустыми бессмысленными оскорблениями, но недостаточно, чтобы забыть маленькую ухмылку Томаса, обращенную на него) не облокачивался спиной о стену рядом с ним, лишь молча — молча! Гамильтон-то! — что-то из разряда невероятного! — кивнув в приветствии, очень усердно делая вид, что ожидает своих друзей. Это было… Вроде негласной традиции: Джефферсон, который отчаянно ненавидит большие скопления людей — стоящий в тени у стены, и Гамильтон, тихо располагающийся рядом, почти отчаянно желая завести разговор, и единственный раз в жизни, совершенно не понимая, как это сделать. А Томас вот так просто, ни с того ни с сего нарушил ее. Александр поймал себя на том, что не может отвести взгляд. И, как выяснилось в следующую секунду — не он один. Чужая ладонь тяжело опустилась на его плечо. — Увидел что-то захватывающее, mon petit lion? — прокричал Лафайет ему на ухо, что, однако, с уровнем громкости музыки вполне могло сойти за шепот. И Алекс, внезапно осознавший, что сам не заметил, когда выпил намного больше, чем ему следовало бы — намного больше, чем требовалось, чтобы просто прервать этот разговор, — обнаружил, что делает неопределенный взмах рукой в сторону Томаса. В сторону большинства присутствующих на вечеринке людей, на самом деле, не то, чтобы, однако, Алекс обращал внимания на кого-то их них. Лафайет, однако, видимо знавший Гамильтона слишком хорошо — для его же собственного блага, — направление и взгляда, и этого жеста угадал безошибочно. — Ах, — почти пропел он. — Ты тоже обратил внимание, на то, что наш обыкновенно нелюдимый Томас наконец-то воспользовался возможностью привести своего плюс один? И правда, леди удивительно хороша собой, но, боюсь, этим вечером она занята. Так… Эту девушку пригласил не Лаф? Томас сам привел ее на вечеринку? Как «плюс один»? Александр схватил с подноса проходившей мимо официантки стакан, быстро, почти залпом, выпил его, затем взял второй. Кажется, он начинал понимать, каким образом так быстро опьянел. Лафайет издал неопределенный звук, который Алекс квалифицировал, как недоумение, и начал было говорить, что если уж эта леди так ему понравилась, он мог бы попросить один танец, и… И пьяный мозг Алекса подумал, что, конечно же, это просто замечательная идея. Он, мило улыбнувшись гарцующей мимо официантке, выхватил с ее подноса очередной напиток, — дабы мысль о том, что завтра утром он будет очень сильно о своем поступке сожалеть, не чинила ему препятствий, — и направился к паре, как раз остановившейся вместе с окончанием мелодии очередного танца. Его повело — совсем немного, — достаточно, чтоб это заметили, и недостаточно, чтобы подобные телодвижения невозможно было превратить в может не особо грациозный, однако же все еще в некоторой степени галантный поклон. — Ад, наверняка, везде ищет своего господина, а вы здесь, сияете своей дьявольской красотой, — помните? — даже вусмерть пьяный Александр Гамильтон отлично управлялся со своим ртом, и даже если — было однажды и такое, — в процессе пламенной речи он по воле судьбы и вине алкоголя оказывался на полу… что ж. Не то, чтобы это ему хоть как-то мешало. — Гамильтон, какого черта?! — праведно возмутился Томас, и пробормотал в сторону, достаточно громко, однако, чтобы Алекс услышал и блаженно улыбнулся: — Только этот человек может так изящно флиртовать оскорблениями. — Твой друг, кажется, хотел пригласить меня на танец, — ответила на очевидно риторический вопрос девушка. — Мое имя Марта, а ваше? Алекс представился. — Ах, так это вы — Гамильтон! — почти защебетала его новая знакомая. — Томас столько о вас рассказывал! Рада познакомиться с одним из его лучших друзей! Конечно же, я согласна на танец. Томас открывал и закрывал рот, словно выброшенная на берег рыба, явно не понимая, что делать с этим совершенно неожиданным предательством. И, ладно, то, как Марта очевидно издевалась над Джефферсоном, но делала это с совершенно невинным выражением лица, заставило Алекса проникнуться к ней уважением. — Он же вусмерть пьян! — нашелся наконец Томас. — Ничего, — улыбнулась Марта, бросив на Томаса Взгляд. Именно так, Взгляд — с большой буквы. Очень пугающий Взгляд. Такие на него кидала Анжелика, когда на важных приемах он собирался сказать или сделать что-то по ее мнению нежелательное. — Кажется, это не очень помешает нам обсудить… разное. Томас спал с лица. — Марта, нет, — слабо проговорил он. — Марта да, — ответила девушка, и, с улыбкой довольного жизнью садиста, потянула Алекса в гущу толпы, подальше от обреченно уронившего руки Джефферсона. Заиграл венский вальс. — Вы так насмехались над Томасом, — спустя несколько минут, проведенных в молчании — благо, вальсировать Алекс умел более, чем хорошо, — завязал он, наконец, разговор.- А он и слова не посмел сказать. — Разве я насмехалась? — и снова это совершенно невинное выражение, даже при большом желании не подкопаешься. — А разве нет? — в тон ей ответил Алекс неопределенно, решив все-таки полагаться на свою интуицию, и снова прикипел к Джефферсону взглядом. — Теперь он выглядит одиноким. И правда, Томас, кажется не до конца еще осознавший тот факт, что его так просто покинули, и едва начавший смиряться с ним, стоя у стены имел вид совершенно растерянный. Алексу словно прожектором это место подсветили, так четко ему виделось — или только представлялось? — чужое лицо. Он был столь заинтересован — нет, не верное слово… «зачарован» отражало ситуацию более точно, и Алекс однозначно был достаточно пьян, раз признал это — зрелищем, что уловил суть вопроса Марты лишь когда начал по инерции на него отвечать. — Как жаль. Вы ведь, наверное, хотели разделить это одиночество? — Да… Ах, — он поспешил исправится, — То есть. Нет, конечно нет, мы вообще-то враги и… Марта закивала понимающе — слишком, — и Алекс смиренно понурил голову: его блеф полностью провалился. Не то, чтобы сейчас это сильно обеспокоило. Потому что картинка начала размываться, терять былую четкость — и вот это было тем единственным, что Алекса волновало. — Значит, мне не показалось, — Марта вновь улыбалась ему мягкой светлой улыбкой. И сама она вся была мягкая и светлая: мгновениями Алексу даже казалось, что она — ангел, и свет флуоресцентных ламп, касающийся ее темных волос, окрашивая кончики их каким-то почти таинственным серебряным свечением только усиливал его подозрения. — Вам хотелось пригласить на танец не меня, а его. Уже не имея возможности отрицать очевидного, Алекс обессиленно вздохнул, и опустил глаза в пол. Однако, когда Марта ответила ему, голос ее все так же лучился теплотой: — В таком случае, вам стоит сделать это. Томас не будет возражать, поверьте. Скорее даже — наоборот. И это сказано было так уверенно, так воодушевляюще, что Алекс вот прямо сразу поверил. Конечно, это было правдой: не могло не быть, — ангелы ведь не могут лгать… Или не должны… Что там в библии было про ангелов? Вот Томас, например… Ангел он, или демон, интересно? Наверное, все-таки демон. Но у демонов должны быть рожки, а у Томаса… Ну конечно же! У Томаса такие пышные волосы… Ему просто необходимо было убедиться. Скомканно и почему-то очень невнятно поблагодарив Марту… Разве хоть одного ангела в библии звали Марта? Мартой звали маму бэтмена… А отца бэтмена звали Томас… Какое забавное совпадение. Алекс направился к стене, зная, что найдет Томаса именно там. И правда, это было легко — даже несмотря на то, что комната перед глазами немного плыла — какие же хорошие на вечеринках Лафа спецэффекты… — Томас стоял, о чем-то беседуя с Джоном и Герком, периодически обеспокоенно косясь на толпу, будто выискивая в ней кого-то. Алекс схватил с подноса проходившей мимо официантки стакан, и быстро, почти залпом, выпил его — чтобы стать увереннее и смелее. Взгляд Томаса вдруг остановился на нем и Алекса на мгновение захватило острое ощущение неправильности. Что-то было не то, совсем не то — вот только как бы ни старался, Алекс не мог понять, что именно. Первым, что встретило Алекса на следующее утро — были головная боль, ощущение будто в глаза насыпали песка и сухость во рту такая сильная, что на мгновение он задумался — не превратился ли его череп в какой-то небольшой американский филиал пустыни Сахара. Следующее, что он осознал, со стоном открыв глаза — мягкий полумрак окружающей его комнаты. Комнаты с очень знакомыми фотографиями из Парижа на стенах. Какое-то время он лежал не шевелясь, просто разглядывая потолок — доверившись ощущению, что просто умрет, если еще хоть немного подвинет голову — однако жестокая реальность напомнила о себе не менее жестоким сушняком, а еще недолгим, но непереносимым для человека с такой силы мигренью взрывом голосов из-за стены. Отказываясь терпеть подобное к своей скромно умирающей персоне отношение, Александр пошевелился, потом пошевелился увереннее — и, похоже, он переоценил плачевность своего состояния, потому что, кроме головной боли (нестерпимой, между прочим), желания выпить парочку пресных озер, и общей слабости его, если можно так сказать, больше ничего не беспокоило. Он медленно приподнялся, с трудом принимая сидячее положение — что со стороны, наверняка, выглядело как начальные кадры какого-нибудь малобюджетного фильма про зомби, — по назначению применил обнаруженный на тумбочке обезболивающее и стакан воды, а после — откинулся обратно, тут же жалея о резком движении. Лишь по истечении минут, кажется, двадцати, проведенных в попытке вернуть душу в тело, Алекс нашел, наконец, в себе силы подняться и, чуть покачиваясь от резкой смены положения, направиться в сторону уже значительно понизивших громкость голосов, и воистину пленяющего аромата свежесваренного кофе. Когда он вышел на кухню, Лафайет ожидаемо был там. А еще там были Геркулес и Джон. И Аарон Бёрр. Черт возьми. Уже то, что у Лафа собирались первые двое значило, что Алекс — ну или они все вчетвером — что-то натворили: что-то такое, о чем им непременно надо узнать и поговорить. Чаще всего, конечно, подобные заседания происходили с подачи Бёрра и его очень вовремя отснятых видео — Аарон был бы действительно талантливым оператором или журналистом: его умение появляться в ненужном месте в ненужное время, чтобы узнавать нужную информацию воистину поражало — его бы редакции и телеканалы с руками отрывали… Никогда еще Аарон Бёрр не присутствовал лично. И сейчас перед Алексом предстало самое страшное предзнаменование в его не очень-то и короткой жизни. Не то, чтобы Бёрр был незваным гостем в доме Лафайета — может, с Алексом он и общался больше, чем с остальными представителями «отряда Гамильтона» — француз… Да-да, именно, — приглашал всех тех, с кем хоть раз пересекся взглядом. И — нет, не то, чтобы Алексу это… черт, его почему-то посетило сильнейшее чувство дежавю. Просто… Его друг навряд ли был готов к такому визиту. Количество кресел — всего четыре на пятерых находящихся в комнате человек — говорило об этом весьма красноречиво. Лафайет, как порядочный хозяин оставался стоять, а точнее, колдовал у плиты над чем-то, имеющим потрясающий аромат крепкого — какой только этот француз умеет делать — кофе. — Присаживайся, Александр, — сказал Аарон, сидящий прямо напротив двери и оттого, первым заметивший неловко мнущегося на пороге Гамильтона. А затем, подтверждая догадки Алекса — как будто бы он мог ошибиться, когда дело касалось напитка богов! — продолжил, — Гилберт сделал твой кофе. — И вот именно в такие моменты я вспоминаю, почему мы с ним все еще дружим, — несколько заторможенно усмехнулся Алекс. И затем бросил в пространство кухни, обращаясь ко всем присутствующим одновременно: — Утро. Взглянув на него, неловко опускающегося в кресло — самое дальнее от двери, чтоб точно не сбежал, неужели все настолько страшно, — и полностью игнорируя нестройный хор ответных пожеланий доброго утра, Лафайет хихикнул. Не фыркнул. Не хмыкнул. Именно хихикнул, — совершенно по-девчачьи. Забудьте Бёрра. Вот, самое страшное предзнаменование, в его жизни. Алекс уже рассматривал способ красиво и драматично ретироваться в окно — перелом пары конечностей казался совсем не таким пугающим, как ожидающая его информация, однако, словно угадав его мысли, Лафайет встал, опираясь поясницей на подоконник и скрестив руки на груди, не говоря ни слова, и, похоже, намереваясь прожечь в Алексе дыру мрачновато-насмешливым взглядом. Королева драмы, чтоб их французов. И, когда Алекс уже мысленно попрощался с жизнью, этот необычайно серьезно и торжественно объявил: — Ты перепутал меня с Томасом. У Алекса словно упала гора с плеч. Господи, ну нельзя же так пугать. У него же, пара прядей теперь наверняка седая от пережитого ужаса. Да что там седина — у него чуть сердце не остановилось. А тут — перепутал с Томасом. Всего-то! Начал спорить, и, если брать в расчёт его состояние и отсутствие хоть каких-то воспоминаний, сказал какую-то глупость и отрубился. Неловко, конечно, перед Лафом, и надо бы извиниться, но это не худшее, что он… — Потом полез в волосы, я тогда еще снял резинку, чтоб собрать их заново. Говорил, что хочешь найти мои «дьявольские рога». Джон воистину стоическими усилиями старался сдержать приступ хохота, и удавалось это ему, наверняка, лишь по причине личного присутствия на месте сих невероятных событий, и, скорее всего, еще одного — для Бёрра, который на той вечеринке не появился вовсе — полного и подробного пересказа происшедшего. Геркулес в сокрытии своей реакции был намного менее успешен, и, что ж, хоть не в голос заржал, а тихо — почти деликатно, — крепко прижимая ладонь ко рту. А Алекс… Ах, он помнил эту часть. Точнее, помнил свое навязчивое желание проверить наличие у Томаса… И откуда такая мысль вообще взялась в гениальной его голове? Что ж, ладно, этот позор тоже можно пережить. Подумаешь, очередная забавная история, которую спустя время все они будут с теплотой… — И потом попытался поцеловать. — Следи за языком, Алекс, тут же дети! — насупившись осадил его Герк, закрывая возмущенно вскрикнувшему Джону уши. и Алекс честно остановился, но только после того, как закончил длинную витиеватую и очень нецензурную многоэтажную конструкцию. Бёрр заложил ручку за ухо, и с чувством выполненного долга прикрыл блокнот, в котором — заметив мельком, Алекс ощутил неуместную гордость — трепетно данную речь конспектировал. А потом Лафайет, поставив перед ним обещанный кофе, видимо, решил, что теперь-то уж жизнь у Гамильтона наладилась достаточно, и вот сейчас его можно с чистой совестью добить. — Ну и еще мы заключили пари. Эффект превосходил все ожидания: на этих словах Алексу, и без того едва не умиравшему от похмелья, поплохело окончательно. Севшим, замогильным голосом, так, что Бёрр — единственный его настоящий друг, единственный, кто его ценит, в отличие от этих… Этих… — бросил обеспокоенный взгляд, Алекс уточнил, уже догадываясь, что именно услышит и все еще, с отчаянием приговоренного к смертной казни, лелея глубоко в сердце надежду на внезапное, чудесное помилование: — Какое?.. — Ты пойдешь и признаешься Томасу в том, что влюблен. Алекс, я знаю, как долго и много ты можешь говорить, если пытаешься убедить в чем-то собеседника, но, во-первых, вчера ты согласился сам, а во-вторых, я еще не закончил. Гамильтону, уже открывшему было в возражении рот, пришлось с тяжелым вздохом вновь его захлопнуть. — Верное решение. Так вот, ты идешь, признаешься Томасу, он отвечает тебе взаимностью, и, так как — я уже сказал, молчи Алекс, — так как. Вчера ты был более чем уверен в несостоятельности сего варианта, я предложил следующее. Если я был неправ, и Джефферсон все ж таки посмеет ответить тебе отказом… Ну для начала, я этого идиота патлатого кастрирую на голову. К тому же… Я помню, как сильно тебя всегда раздражало присутствие не очень близких моих знакомых на — как же это… — пар… часть… вечеринках, — точно! — отныне, если ты выиграешь, буду проводить их только для нас четве… пятерых. Бёрр, поднявший в возражении руку с видом в высшей степени оскорбленным, опустил ее обратно на стол. — И, Алекс? — это, видимо, было на случай, если вышеупомянутый Алекс думал, что для него еще не все кончено. Гамильтон тоскливо опустил глаза на свою кружку с еще нетронутым кофе (здоровый инстинкт самосохранения твердил: пить прямо сейчас что бы то ни было — не лучшая идея), неотвратимо теряющим тепло с каждой секундой диалога, малодушно возжелал утопиться в чашке, и с поистине шекспировским драматизмом среагировал, наконец, на реплику Лафайета коротким вопросительным мычанием. — Если ты не пригласишь его до конца недели, я сам организую вам свидание. И уж поверь, я это сделаю. Кажется, Бёрр пожалел, о том, что убрал свой блокнот так рано. Геркулес, бросив делать вид, что ему вообще было какое-то дело до морального развращения Джона, заржал, падая лицом в столешницу и под осуждающие взгляды Лафайета по этой самой столешнице ударяя кулаком. Кажется, визуализация конструкций вроде чертовой бабушки — по совместительству жрицы любви — в панталонах французского короля, периодически мелькавших в весьма экспрессивном оскорбительном монологе Александра его добила. — Спокойно, Алекс, я верю в твою удачу. Обернувшийся на Лафайета Алекс, судя по выражению лица был готов если не разразиться очередным потоком нецензурной брани — то уж точно плюнуть одному небезызвестному французу в глаз. — Предатели, — пробубнил он, совершенно по-взрослому поджимая губы; совершенно по-взрослому выскакивая из-за стола, чуть не уронив оный, с сожалением оставляя свой нетронутый кофе и совершенно по взрослому, стараясь справиться с головокружением от внезапного резкого движения, кинулся в коридор одеваться, дабы совершить маневр стратегического побега. — Я попрошу, — заявил Бёрр, со значительностью приподнимая указательный палец, но даже не пытаясь сделать что-то с расползающейся по лицу какой-то ужасающе нежной улыбкой. — Не предатели, а коллаборационисты. — Предатели, — повторил Алекс громче, и тоже ярко улыбнулся друзьям. Потому что, черт возьми, одному богу (и, похоже, Аарону) известно, как сильно он любит такие небольшие дружеские перепалки. А Лафайет, провожая его взглядом, улыбался хитро, потому что его «вера в удачу Алекса» не была такой уж необоснованной. Несмотря на то, что времени Алексу было дано аж до воскресенья, он решил не тянуть кота за причинное место, лишний раз себя накручивая, а разрешить ситуацию сразу. Гамильтон он, в конце концов, или где? Бёрр, вон, вообще приписывает ему какое-то чуть ли не супергеройское амплуа: никогда не сомневается, побеждает во всем за что берется, и так далее. Ну, подумаешь, обыграл его Алекс пару раз подряд в монополию… Ну подумаешь, шестнадцать… Это, между прочим, доказывает, что когда дело касается распоряжения финансами Гамильтон профи в любой ситуации. Что отличает его от того же Джефферсона, кстати, который в тот вечер вовсе отказался играть. Потому Алекс здраво рассудил: чем раньше они с Джефферсоном всё решат — тем скорее перед Лафайетом можно будет кичиться своей победой. (И если при этом его сердце будет немножко разбито, это никого не касается. Откуда у Гамильтона сердце вообще, бред какой-то). Он пошёл к офису Джефферсона, едва только наступило время официального окончания рабочего дня. В обычной ситуации Алекс бы сначала завершил все дела, проекты или отчёты над которыми работал… Вот только к этому времени в офисе почему-то обычно не оставалось больше ни единого сотрудника. Разве что этот самый Джефферсон иногда задерживался так же недолго — но он делал это без какого-то определённого графика, так что Алекс справедливо решил не искушать судьбу. Он торопился как мог, и всё равно едва успел. — Какая неожиданная и неприятная встреча, — заявил Томас, уже запиравший дверь на ключ, показывая воистину чудеса дедукции: это ж надо угадать личность нежданного посетителя, ни разу не бросив на него взгляд. — Снова собираешься сидеть в офисе до тех пор, пока окончательно не иссякнет терпение мистера Вашингтона? Алекс пренебрежительно фыркнул. Действительно, это же он начал собираться, по всем признакам, минут за десять до окончания рабочего дня… минимум! — А ты-то куда торопишься так рано? — На свидание, — фыркнул Томас, и что-то внутри Алекса — может, то пресловутое мифическое сердце — начало разрушаться, крошиться и падать с мелодичным звоном бьющегося стекла, пока Томас не закончил: — С дерьмовыми фильмами по ТВ и своей одинокой кроватью. А что, хочешь составить мне в ней компанию? «Ты и понятия не имеешь», — подумал Алекс, мрачно усмехаясь. — Есть пара организационных вопросов, которые я хотел бы с тобой обсудить, — сообщил он вслух. — Ах, мистер Гамильтон, на уме как всегда одна только работа, — с притворной печалью воскликнул Томас — Или вы решили затянуть меня на этот тонущий корабль, чтобы, для разнообразия, получать выговор за переработку не в одиночестве? — Джефферсон, — вздохнул Александр, понимая, что такими темпами они никогда не приблизятся к желаемой теме, и, тоном, которым кто угодно другой говорил бы «пожалуйста», продолжил: — Пошли. Томас хлопнул пару раз на него своими красивыми пушистыми ресницами, а потом снял свое ужасное фиолетовое пальто и устроил на сгибе локтя. Алекс подхватил Джефферсона, почему-то совсем не сопротивляющегося, под второй и утянул обратно в только что покинутый кабинет. Томас открыл было рот, чтобы выдать обыденное для них ну-и-какого-черта-тебе-здесь-надо, однако был прерван не менее обыденным заткнись-и-слушай. — Дьявольская королева школы постановила, — продекламировал Гамильтон и задумчиво примолк, не представляя, как окончить фразу, чтобы она а) — подошла к его ситуации и б) — не выдала Джефферсону его намерения прежде, чем он сам будет готов озвучить их вслух. — Чего, — нахмурился Томас, разом разрешив его дилемму. — Погоди, — с суеверным ужасом прошептал Алекс, малодушно подумывая развернуться и выйти обратно за дверь, в которую только что с такими мучениями для собственной гордости вошел. — Только не говори мне, что не смотрел Хезерс. Вопрос с его признанием, оставался, конечно, важным пунктом на повестке дня, но тут, похоже, образовалась проблема посерьёзнее. И дело вовсе не в том, что он всеми силами старался оттянуть неизбежное. Точно нет. — Понятия не имею, о чем ты, — позабавленно ответил Томас, глядя на него с приподнятой бровью. Черт, да не может быть, чтобы он влюбился в человека, настолько лишенного вкуса. Алекс едва сдержал очередной красноречивый поток трёхэтажных конструкций. А Томас, которому, очевидно, как и вообще всем в этом мире просто нравилось мучить бедного и несчастного Александра Гамильтона, вдруг продолжил с сардонической ухмылкой: — Было бы намного более убедительно, если бы ты залез через окно. Но вот мы здесь: ты, я и эта закрытая офисная дверь. Однако, я верю, что ты явился не для того, чтобы обсуждать легендарные бродвейские постановки. — Я знал! — воскликнул Гамильтон, испытывая, почему-то, невероятную гордость. — Я знал, что здесь не всё ещё потеряно! — И-ита-ак? — поторопил его Джефферсон, противно растягивая каждую гласную в слове. — Зачем пришёл? Так что они вернулись к теме с признанием. Хорошо. Алекс набрал полную грудь воздуха и крепко, до рези под веками зажмурился. Почему-то продолжение диалога представлялось ему прыжком с разбега в ледяную воду. — Итак. Меня заставили сказать, что ты мне нравишься. Мне угрожали предатели. И выражение абсолютного шока на лице Джефферсона помогло Алексу почувствовать себя хоть немного отмщенным. Томас раскрыл рот. Потом захлопнул, не найдя, очевидно, слов. Потом снова открыл. И закрыл И еще раз. — Ла-а-адно, — выдавил он наконец, подняв бровь почти до линии роста волос и добавив в голос такое количество скептицизма, с каким не говорил и про кое-чей финансовый план. — Хорошо. Теперь понятно, к чему отсылка. И замолчал, сверля Гамильтона невпечатлённым взглядом. Алекса так и подмывало послать этого гениального актера лесной тропинкой в пешее эротическое прямиком до цирка. Он сделал глубокий вдох, собирая у себя на языке все, какие мог вспомнить, оскорбления, чтобы, как можно более корректно обрисовать ситуацию. В этом напряженном молчании их и застал Виновник Всея Торжества. Лафайет распахнул дверь, готовый, кажется, прямо с порога начать восторженную тираду — да как у этих французов получалось даже в конце рабочего дня выглядеть такими жизнерадостными? Алекс обычно, заканчивая работу, желал только кофе, спать и сдохнуть (и давайте забудем о том, что в офисе он оставался до самого закрытия, а после — тащил все проекты домой чтобы продолжать «рабочий день» уже там). — Томас, ты не видел.? О-о-о, — уловив повисшее между ними напряжение, и, несомненно разгадав его причину, Лафайет попятился и медленно прикрыл дверь снаружи. Дождавшись характерного щелчка (и отказавшись признавать, что, кажется, слышал из коридора чей-то счастливый визг) Алекс очень тяжело, мученически вздохнув, начал свой рассказ: — Это все он виноват, знаешь ли. Мы заключили пари. — И по итогу этого спора ты должен был прийти и сказать мне такие слова, — констатировал Томас, все тем же впечатляюще невпечатлённым тоном. Однако, что-то в его голосе, или какая-то эмоция, в глубине его глаз, или то, как опустились его плечи — Алекс не смог бы сказать, что стало толчком, точкой невозврата, но он заговорил. С таким же отчаянным безостановочным порывом, как и когда он выступал на конституционном собрании со своей знаменитой шестичасовой речью. Слова потекли с его губ, неотвратимым потоком, словно пробившая дамбу река, выплеснулись, наполняя, кажется, застывший от напряжения воздух между ними. И с каждым Александр с все возрастающей обреченностью осознавал: он тонет, захлебывается, и, стоит ему остановиться — сделать хоть ничтожно короткую паузу, все будет кончено. — На самом деле — нет. Его условием было пойти и признаться человеку разговорами и вопросами о котором я доводил его последние — сколько лет? два? три? — в своей чертовой влюблённости, хотя, он даже не знал раньше, иначе нас бы уже много раз пытались свести, ну, ты ведь и сам Лафайета знаешь, он всегда хватается за возможность сыграть роль этакого купидона — интересно, это какая-то французская фишка? ты же был во франции, но вроде так не делаешь, тогда, для этого надо именно родиться французом? — и ждать ответа — он почему-то абсолютно уверен, что положительного, ох уж эта французская романтика, правда? — поэтому вот сейчас я стою перед тобой, Томасом грёбаным Джефферсоном в ожидании — какая ирония, правда, Бёрр? кстати, он тоже был на этот спор почему-то согласен, знатно, видимо, мы всем мозги сделали, это на самом деле чертовски пугающе, когда затылок Бёрра — первое, что ты видишь выйдя на кухню с утра пораньше, даже тебе не пожелаю таких потрясений, — и Лафайет сказал, что больше никогда не будет приглашать никого кроме нашего отряда на свои вечеринки, когда ты ответишь отказом, поэтому не мог бы ты сказать хоть что-нибудь, понимаешь, чтобы я мог уже пойти и позвонить Джону попросив приготовить мороженое и плед, потому что… А потом Томас, который вообще-то уже не единожды — и каждый раз — одинаково провально — пытался прервать его, вставить хоть слово в этот нескончаемый поток речи, просто крепко прижал ладонь к его губам, и — ого, мир должен узнать об этом еще неисследованном способе заставить Александра Гамильтона заткнуться, промелькнуло в его голове на мгновение, прежде чем его мысли вновь рассыпались на нечто хаотичное и немного паникующее, потому что пальцы Томаса на его губах и от них исходит такое приятное тепло, которое почти электрическими искорками оседает на коже Алекса, и улыбка Томаса почему-то мягкая и до абсурда восторженная, а не уничижительная. — Два года, — пробормотал он почти безэмоционально. — Два года я мог безнаказанно затыкать тебя поцелуем, и ты не пожелал раньше поделиться со мной этой информацией? Ты хоть представляешь, сколько нервных клеток мистера Вашингтона нам бы удалось сохранить? Он звучал притворно-возмущенно, и только наполовину саркастически. И, погодите, что? Ну, это явно не тот ответ, который ожидал Александр. Насмешки? — да. Презрение? — конечно. Еще сильнее — хотя, казалось бы, куда уж — выросшая ненависть между ними? — естественно. Но не мягкое, почти дружеское подтрунивание. — Что?.. — и в обычное время Алекс укорил бы себя за подобное отсутствие красноречия, однако сейчас… Сейчас ладонь Томаса — такая теплая и осторожная — все еще мягко прижималась к его губам, и произнеся какие-нибудь другие слова Алекс мог бы случайно (или не очень) коснуться её языком, и… Будь они персонажами какого-нибудь мультфильма, у Гамильтона из ушей комично повалил бы дым. Джефферсон намёк понял и руку от его лица отстранил (Алекс едва успел подавить тяжелый вздох от иррационального ощущения потери). — Но, подожди… — реальность никак не могла складываться в единую картинку. — Ты ведь никогда даже не намекал… — Даже не намекал?! Я флиртовал с тобой все время! — Ты со всем офисом флиртуешь! — Ну конечно! — сорвавшись, наконец, заорал Томас, и принялся нервно прохаживаться взад-вперёд по кабинету, потому что, похоже, только орать друг на друга они и умеют. — Для всего офиса я приходил за полчаса до начала смены, чтобы взять двойной эспрессо в кофейне за углом, потому что, общеизвестно, какой местный кофе дерьмо, а кое-кто приходит каждое утро с видом, будто умер два дня назад! Для всего офиса я каждый день тратил десятки минут на правки совершенно тупых ошибок — когда ты уже запомнишь, что Пенсильвания — с одной н — потому что, очевидно, чьи-то пальцы не успевают за его гениальным мозгом! Мне за это даже не платят! — Что?.. — фирменное красноречие Александра Гамильтона, о котором слагают легенды чуть ли не по всей стране, сегодня, видимо решило последовать примеру Лафайета и тоже предать его. — Х… в пальто, — блеснул остроумием Джефферсон все еще раздраженный. Алекс смерил его взглядом, остановился показательно на фиолетовом чудовище, все еще преспокойно возлежавшем у Томаса на сгибе локтя и доверительно сообщил: — Пока не в нем. Джефферсон секунду сверлил его тяжелым взглядом, потом мрачно — Алекс бы поверил, если бы не знал лучше — предостерег: — Не воруй мои реплики. — Твои? — Алекс нахмурился, с трудом подавляя улыбку, что, вероятно сводило на нет все его попытки казаться искренне раздраженным. — С чего это они твои? — Все каламбуры в этом офисе — априори мои реплики, — авторитетно сообщили ему. И гордо вздернули подбородок. И, раз уж они заговорили о каламбурах… Точнее о тупых подкатах. — Еще кое-что. Очень важное. Томас вмиг сделался серьезным, и — ух ты, — похоже не только Алекс тут волновался. Но — верно ведь говорят? — никогда не сдавайся: позорься до конца. Поэтому… — Наклонись, — требует Александр. — Ещё чуть ниже. Во-первых, он давно уже едва ли не грезил наяву об этих волосах, желая проверить, такие ли они мягкие и пушистые на ощупь, какими кажутся со стороны (а теперь ему подобное позволялось — правда ведь?), а во-вторых, была ещё одна ситуация, нуждавшаяся в прояснении. Стоило только Джефферсону опустить голову, приблизившись, Алекс протянул руку, воспользовавшись этой непривычной доверчивостью извечного оппонента, да так и замер на середине движения. Потому что Джефферсон, кажется, ожидал от него каких-то других действий Он тоже застыл с руками Алекса в волосах: зажмурив глаза, склонив голову, и, кажется, даже едва дыша. Странная напряжённая тишина между ними становилась всё более неловкой, пока Алекс, не нарушил её, нервно откашлявшись и резко проведя ладонью по чужой голове. — Рожек нет? Очень странно. И Джефферсон выглядит шокированным настолько, что всё это — абсолютно всё — того стоило. — Ты. Проверял, есть ли у меня рога, — уточнил Томас, подняв бровь, выглядя настолько невпечатлённым, что Алекс от одного этого вида едва не осел на пол от смеха. — Ну, знаешь, — сказал он, прикусывая губу и с острым удовольствием ощущая как взгляд Томаса жадно сосредотачивается на этом жесте. — Не просто же так ты ходишь с этой пышной прической. Эта мысль не давала мне покоя уже долгое, долгое время. «Ад потерял своего господина» и так далее… — Подожди-ка… То есть тогда, на вечеринке… — Джефферсон моргнул. — Мне хотелось пригласить не Марту, очевидно. Томас выглядел вдруг таким счастливым, будто готов был прямо сейчас рассмеяться, схватить Алекса в объятия и закружить его по комнате. Однако, стоило Гамильтону моргнуть, это открытое, беззащитное выражение исчезло, — И, всё-таки, знаешь ли, Гамильтон, когда человек признаётся тебе в любви, а потом просит наклониться… Ожидаешь обычно несколько других действий. И, вот теперь Алекс понимает, да. — Ну, дерь… — Ну что ты, Алекс, зачем так самокритично. Всего лишь обломщик. А потом наклонился снова, и, как предлагал ранее, заткнул Алекса, сделавшего было глубокий вдох для остроумного ответа, самым действенным способом из всех возможных. Заткнул, кстати говоря, весьма успешно, потому что любые хоть немного связные мысли у того в голове внезапно закончились, стоило их губам соприкоснуться. Это было… вау. Просто — вау. И дело было даже не в том, что при всём богатом выборе слов английского языка, при всей его вариативности, Гамильтон вдруг не смог подобрать подходящие для того, чтобы в полной мере испытать всю бурю эмоций, охватившую его… Нет. Просто чувств вдруг стало так много и были они такие яркие и сильные… Нет, Алекс и под страхом увольнения не признался бы, что от одного поцелуя вовсе забыл как говорить. Никогда и никому не признался бы. Тем более — виновнику своей своего состояния, который и без того, отстранившись, имел на лице такую улыбку будто выиграл в лотерею. — Слушай! — воскликнул внезапно Джефферсон. — А пойдем в кафе! — В кафе? Со мной? — Алекс фыркнул, потому что ничто: ни романтическая привязанность к Джефферсону, ни изменившийся статус их отношений — не заставили бы его отказаться от препирательств с этим человеком, ставших такими привычными, почти родными. — А как же твое свидание? Джефферсон принял очень серьёзный и задумчивый вид. Если бы Алекс знал его хоть немного хуже, если б не изучил каждое выражение этого лица за все те года, которые стоял прямо напротив этого человека, готовый отбить каждое его замечание десятью своими — едва ли он заметил бы дразнящее веселье, укрывшееся в изгибе губ Джефферсона. Не полноценная улыбка, но что-то, готовое вот-вот до неё разрастись. — Помнится, я уже предлагал тебе ранее, составить мне компанию. — Это то, которое в постели? — ахнул Алекс на вдохе, распахивая глаза, как сделала бы только последняя католичка, оскорблённая в наисветлейшем проявлении своего целомудрия. Джефферсон моргнул, пытаясь понять о чём он. Алекс, честно говоря, на его месте сам бы себя едва понимал. Но его тело — и, что гораздо более важно, его мысли — переполняла такая невиданная радость, такая лёгкость… Он был будто опьянён, хотя за последние сутки не брал в рот ни капли спиртного. — Может, и в постели, — согласился Томас, и неясно было, вспомнил он свою предшествующую так задевшую его собеседника шутку, или просто принял ход чужих мыслей как вполне жизнеспособный и очень даже заслуживающий внимания (и Алекс замечательно чувствовал, какой жар на его щеках вызвала одна мысль об этом, спасибо большое). Джефферсона же, кажется, ни подобного рода мысли, ни слова, и вовсе не беспокоили. — Но сначала ты переоденешься, — сказал Алекс, потому что он должен был чёрт возьми сказать хоть что-то, потому как чувствовал, что с каждым мгновением этой повисшей между ними тишины краснеет всё сильнее. — Я отказываюсь ходить на свидания с человеком, у которого такой отвратительный вкус в выборе одежды. И Томас, который, похоже — теперь-то Алекс вполне мог позволить себе подобные мысли — изучал поведение и реакции Гамильтона во время их споров так же, как и он сам изучал Джефферсона; Томас, который, конечно же понял, в какие моменты его извечному оппоненту просто жизненно необходимо оставить последнее слово за собой; Томас, этот прекрасный драгоценный человек просто с мягкой улыбкой кивнул и взял его за руку.