По частям

9 марта. Воздух пах затхлостью, пылью и отчаянием. Закат врывался в окно ослепительной алой волной, режущей пространство пополам. Верхняя половина комнаты горела в огне — пылинки танцевали в багровом свете, как искры. Нижняя тонула в синеватых сумерках, где тени казались гуще крови. Юнги стоял на границе двух миров, держа в руках бутылку соджу. Взгляд был прикован к верёвке под потолком. Она была грубой, дешёвой, купленной в хозяйственной лавке за углом. Беспорядок в комнате казался отражением его мыслей — хаотичным, но с какой-то своей, извращенной логикой. На полу валялись пустые бутылки, смятые пачки сигарет, книги, сброшенные с полок в порыве ярости. На столе — старый свитер. Смятый. Слишком яркий. Он сделал глоток. Спирт обжёг горло, но сегодня даже это не приносило привычного утешения. В голове — тихий гул, как от морского прибоя. Невысокий стул стоял ровно под петлёй, закреплённой у самого потолка. Юнги посмотрел на него, потом на верёвку, потом снова на стул. Шаги давались легко, будто он шёл не к петле, а к душному университету, где проведёт очередную бессмысленную лекцию. Шаг. Он встал на стул. Дерево слегка скрипнуло под его весом. Шаг. Петля лёгко легла на шею, как будто всегда должна была там оказаться. Он поправил узел, убедившись, что он затянется правильно. — Прости, — шевельнулись губы. Шаг. Пропасть. Рывок. Дикая боль в шее — будто позвонки вот-вот разлетятся. Воздух перехватило, но вместо темноты — оглушительный хруст. Верёвка порвалась, и он рухнул на пол, ударившись плечом о край кровати. Воздух ворвался в лёгкие с хриплым, надрывным звуком. Он лежал, широко раскрыв глаза, глядя в потолок. В глазах не успело потемнеть. Он не умер. Секунда. Две. Потом пришёл гнев. На шее горела полоса, как от удара раскалённым железом. Над ним качался оборванный конец веревки — жалкий, бесполезный. — За что?! — голос сорвался в хрип. — Почему ты порвалась именно сейчас?! Почему сегодня мне повезло?! Он бил кулаком по полу, чувствуя, как боль в костяшках сливается с болью в горле: — Какая же ты тварь, судьба! Он снял удавку, швырнул верёвку в стену. — Почему просто всё не может вернуться назад? Почему эти два года просто не могут исчезнуть… Голос сломался. Он сжал кулаки, прижал их ко лбу. — Как будто этого кошмара не было… Тишина. Только его прерывистое дыхание и далёкий гул города за окном. Закат догорал. Алый свет медленно уступал место темноте. Юнги сидел на полу, спиной к кровати, и смотрел на оборванную верёвку.

***

Хосок моргнул. Мир перестроился с головокружительной резкостью, но не обрёл чёткости. Контуры зданий плыли перед глазами, как сквозь мутное стекло аквариума. Свет уличных фонарей расплывался в грязные, дрожащие ореолы, слепя и дезориентируя. Машинально, по старой привычке, его пальцы потянулись к переносице — и наткнулись лишь на голую, чуть влажную кожу. Пустота. Очков нет. Он стоял посреди незнакомой знакомой улицы, будто грубо вырезанный из одного временного пласта и вклеенный в другой. За секунду до этого… за секунду он шёл по парковой аллее рядом с Юнги. Солнце пробивалось сквозь листву, смех Мина звенел в воздухе — тот смеялся над парой дерущихся ворон, отпуская едкие комментарии. Воздух тогда пах травой и предвечерней прохладой, придавая ощущения свободы. Теперь же его тело было скованно чужим, неудобным костюмом — чёрным, жёстким, словно панцирь. Галстук как удавка сдавливал горло. Карманы пиджака и брюк оказались пусты: ни телефона, ни ключей, ни кошелька. — Что за чертовщина?.. — его собственный голос прозвучал хрипло и неуверенно. Пальцы потрогали лацканы пиджака, но не смогли разобрать их фактуру сквозь пелену близорукости и паники. — Это не моё. Он повернулся на месте, пытаясь сориентироваться. Здания узнавались лишь по общим силуэтам, как тени из прошлого. Там, где должно было быть их любимое кафе с тёплым светом и запахом кофе, теперь маячило мутное светящееся пятно. С трудом, прищурившись, он различил расплывчатые буквы: «24/7 Vegan Bistro». В витрине колыхался цветной блик, напоминающий рекламный плакат. Цифры — 10.03.23 — он скорее угадал по знакомому, но искажённому астигматизмом шрифту, чем прочёл. — Что? — вырвалось шёпотом, больше похожим на стон. Мысли бились в голове бешеным набатом, сбивая дыхание. Паника, холодная и липкая, сдавила горло. Тело среагировало раньше мысли — он рванул в сторону дома, своей квартиры. Ноги заплетались, спотыкаясь о невидимые неровности: мокрый асфальт под ногами колебался и плыл, как в плохо сфокусированном объективе. Слепящие блики фонарей сливали тротуар с проезжей частью в одно опасное месиво. Сердце колотилось, пытаясь вырваться из груди, в такт безумному монологу в голове: «Я сошёл с ума? Расщепление личности? Юнги… Юнги всё объяснит. Это розыгрыш. Должно быть. Кошмар». Дом. Его подъезд. Вот она — дверь. Но… Табличка. Табличка… Вместо привычной, вытертой временем «Чон», висела другая — «Ким». Буквы двоились и плясали перед глазами. Хосок замер на мгновение, охваченный ледяным предчувствием, затем начал стучать. Сперва ладонью, потом кулаком — с отчаянной силой, пока боль не прорвалась сквозь туман паники. Дверь приоткрылась, цепь натянулась, преграждая путь. В щели виднелось лицо женщины лет сорока, держащей на руке сонного ребёнка. Её глаза были настороженными. — Вам чего? — прозвучало резко, отрезая. Хосок прищурился, отчаянно пытаясь разглядеть черты лица, понять, знаком ли хоть кто-то. Испуг парализовал голос на секунду. — Простите… — он сглотнул ком в горле. — Я… здесь живу. Где Мин Юнги? Я могу его увидеть? — Первый раз слышу это имя, — бросила женщина, отодвигая ребёнка глубже в квартиру. Из глубины квартиры донёсся мужской голос, напряжённый и сердитый: — Опять кредиторы? Я же говорил, звони сразу в полицию! — Нет! — Хосок впился пальцами в дверной косяк, его глаза слезились от невыносимого напряжения и невозможности сфокусироваться. — Я не кредитор! Меня зовут Чон Хосок. Это моя квартира! Я живу здесь! Ребёнок на руках женщины захныкал, испуганный чужим криком. Женщина прикрыла его голову ладонью, но её взгляд задержался на Хосоке. Она заметила дикую панику в его глазах: зрачки неестественно расширенные, безуспешно бегающие по её лицу. — Мы снимаем эту квартиру уже три месяца. Хозяин — пожилой мужчина из Пусана. Никакого Мина здесь нет, молодой человек. Вы ошиблись адресом. Слова ударили, как обухом. Сердце пропустило удар, потом застучало с новой силой. В ушах загудело. Он прислонился лбом к холодной стене прихожей. Мир вокруг окончательно потерял опоры и закачался. Стены поплыли. Женщина, заметив его мертвенную бледность и трясущиеся руки, добавила, и в её голосе уже явственно звучало беспокойство: — Молодой человек, вам явно плохо. Может, вызвать Скорую? Хосок сдавленно выдохнул, закрыв глаза. В темноте хоть немного легче дышалось, не так слепило. — Позвольте… пожалуйста… — голос сорвался на шёпот, — ваш телефон. Мне нужно… позвонить родителям. Один звонок. Женщина после секундного колебания отошла от двери. Через пару секунд она вернулась и протянула ему старый кнопочный телефон. Его пальцы дрожали, когда он набирал номер, заученный с детства до автоматизма. Поднёс телефон к уху. Гудки… Один… Два… — Алло? — раздался в трубке резкий, сонный голос матери. Всего одно слово, но такое родное. — Мама? — голос Хосока сорвался на полушёпот. — Это я… Щелчок. Резкие, равнодушные гудки заполнили трубку. Он тут же набрал номер снова, пальцы дрожали. Тишина. Абсолютная, мёртвая тишина в ответ. Мужчина появился в дверном проёме за спиной женщины, его лицо было хмурым и подозрительным: — Может, вы что приняли? Или сбежали из психушки? Выглядите вы… неадекватно. Хосок прижал ладони к вискам, словно пытаясь сдержать раскалывающуюся от боли голову. Ощущение было таким, будто череп зажали в тисках. — Я… ничего... не понимаю. Я понимаю, как выгляжу. Всё же было нормально… Сегодня утром… — слова терялись, звучали бессвязно даже для него самого. Женщина и мужчина переглянулись, перешептнулись за дверью. Хосок уже не слышал их слов. Он стоял, прижавшись к стене, глядя куда-то в пустоту. — Может… может вам поехать к близким? — осторожно предложила женщина, протягивая руку за телефоном. — Разобраться… Успокоиться. Лицо Хосока исказилось от жгучей неловкости. Он опустил взгляд, ощущая себя беспомощным ребёнком. — У меня… у меня с собой ничего нет… — пробормотал он бессвязно. — А дойти… и всё это… я… Женщина вздохнула. Снова шёпот за дверью. Затем щелчок цепи, рука протянула несколько купюр. — Вот, возьмите. На такси. Езжайте к близким, к друзьям. Может, они вам помогут разобраться. Или… или в полицию. Хосок машинально взял деньги, не глядя, не благодаря. Повернулся и пошёл прочь, не видя дороги. Позже он урывками вспоминал, как вылетел на улицу, как трясущейся рукой поймал первую же свободную машину, как его голос, сдавленный и чужой, назвал адрес. Помнил ли он его точно? Ехал ли он вообще к кому-то, кто знал его? Ведь в его собственном доме жили чужие люди… Город за окном был потоком размытых огней и тёмных силуэтов. Водитель украдкой пялился в зеркало заднего вида на своего странного пассажира: дорогой, явно не с чужого плеча костюм, но сам он — бледный, трясётся мелкой дрожью, взгляд отсутствующий, блуждающий по промокшим тротуарам. Типичный богатый наркоман на отходняках или псих. Хосок уткнулся лбом в холодное стекло. Внезапно он выпрямился, тыча пальцем в окно на перекрёстке. — Тут… тут был цветочный киоск. На углу. Жёлтый… Водитель флегматично покосился на указанное место. Там теперь стоял рекламный щит с яркой неоновой вывеской. — Снесли, – буркнул он. – Год назад, наверное. Или больше. Не помню. Хосок откинулся на сиденье. Слова «год назад» прозвучали как приговор. Он закрыл глаза.

***

Лестничная клетка встретила его гулким эхом шагов. Хосок взбегал по ступеням, спотыкаясь о размытые края — без очков каждая проступь обманывала глаз, то внезапно вырастая, то проваливаясь вниз. Он хватался за холодные перила, но ладонь, влажная от адреналина, скользила по металлу. На третьем этаже нога зацепилась за выступ — колено гулко стукнуло о бетон. Боль притупилась где-то далеко, лишь смутное жжение под тканью брюк напоминало о синяке, который расцветёт позже. Он поднялся, опираясь на шершавую штукатурку стены. — Где эта чёртова… четвёртый? — прошипел он себе под нос, отряхивая колено. Он щурился, вглядываясь в таблички на дверях, но цифры расплывались в серые, нечитаемые пятна. Близорукость превращала мир в акварельный кошмар. — Тэхён…Тэхён точно знает. Это точно какой-то идиотский розыгрыш, — убеждал он себя шёпотом, но голос звучал неуверенно даже в собственных ушах. Наконец, знакомая дверь. Коврик с вытертым изображением кота у порога едва угадывался — без очков его глаза, напряжённо всматривающиеся в полумрак, казались запавшими, пустыми впадинами.

***

В гостиной царил мягкий, уютный полумрак, нарушаемый лишь мерцанием телевизора. На экране беззвучно сменялись яркие кадры рекламы. Тэхён разбирал стопку документов с кафедры, лениво перелистывая заявления студентов. Рядом Чонгук, углубившись в бумаги, помечал что-то красной ручкой, его лоб был слегка нахмурен. Мирная тишина была внезапно разорвана резким, настойчивым звонком в дверь. — Опять эти курьеры путают этажи! — Ким вздохнул с раздражением, не отрываясь от бумаг. — Четвёртый раз на этой неделе! Совсем крышей поехали со своей тупой логистикой. Он лениво потянулся к планшету, управляющему камерой домофона. Экран мигнул и засветился, выхватив из темноты подъезда фигуру в строгом чёрном костюме. Тэхён замер. Пальцы его сжали край устройства с такой силой, что костяшки побелели. Дыхание застряло в горле. — Кто там? Соседи? — спросил Чонгук, всё ещё склонившись над бумагами, красная ручка замерла в воздухе. Тэхён не ответил. Кровь отхлынула от его лица, оставив мертвенную бледность. Глаза, расширенные до предела, были прикованы к экрану. На нём крупным планом был Хосок. Живой. Невредимый. В чёрном, идеально сидящем костюме. Без очков. Он прищурился прямо в камеру, будто пытаясь разглядеть что-то в темноте за дверью, и это отсутствие привычных стёкол делало его лицо чужим, уязвимым. — Тэхён! — голос из динамика был сбивчивым, хрипловатым от напряжения, но это был его голос. Точь-в-точь. — Это я! Открой. Кажется, я немного… немного не в себе. Тот самый тембр, те же интонации. Чонгук резко поднял голову. Он вскочил, задев бедром угол стола. Острая боль пронзила тело. — Твою мать! — вырвалось у него, но боль тут же забылась. Он подошёл к Тэхёну, глядя на экран. — Это… невозможно. Мы же видели… Его опознавали… — Голос… — Тэхён ткнул дрожащим пальцем в экран, увеличивая изображение лица. Он вглядывался в каждую деталь, ища следы грима, шрамы, малейшую нестыковку. Однако кожа была гладкой и живой. Волосы, чуть растрёпанные, но уложены с привычной аккуратностью. Ни намёка на разложение, ни швов, которые он видел тогда, в морге. — Точь-в-точь. Но это… не может быть правдой.

***

За дверью Хосок услышал приглушённые шаги, шёпот. Он прижался лбом к холодной металлической поверхности двери, пытаясь унять накатывающее головокружение. Дверной глазок был для него лишь чёрной, непроницаемой точкой. — Тэхён! — его голос прозвучал громче, сквозь дверь. — Где Юнги? Почему в моей квартире чужие люди?! Почему ты не открываешь эту чёртову дверь?! В ответ — гнетущая тишина, густая, как смола. Он ударил кулаком. Удар получился слабым, глухим — рука отказывала, немея от выброса адреналина и тщетного напряжения. Хосок с трудом, но услышал голоса за дверью, спор, страх. Он застучал снова, голос сорвался, став громким, почти истеричным: — Тэхён! Чонгук! Пожалуйста, откройте! Мне нужно поговорить с вами! Или с Юнги! Хоть с кем-нибудь! Я не понимаю, что происходит! — Вы… вы ошиблись квартирой, — прозвучал из динамика голос Тэхёна, неестественно высокий и напряжённый. — Уходите, или мы вызовем полицию. — Ты… серьёзно? — Хосок издал нервный смешок и ударил по двери сильнее. — Открой! Тэхён, дрожащей рукой едва попадая по кнопке, включил голосовую связь: — Ты… ты не можешь быть настоящим. Ты умер. Мы… мы тебя похоронили. Два года назад! — Какие похороны?! — Хосок дёрганным движением прижал ладонь к виску. — Я стою здесь, жив! Дышу! Проверь пульс, если не веришь, идиот! За дверью разгорелся приглушённый, но яростный спор. Хосок слышал обрывки фраз, голоса, полные ужаса и непонимания. — Я слышу вас! — закричал он, теряя последние остатки самообладания. — Чёрт возьми, хватит издеваться! Дверь напротив, квартира 403, распахнулась с недовольным скрипом. Хосок вздрогнул, резко обернулся. В проёме стояла мутная фигура в ореоле света из прихожей — расплывчатый силуэт в домашнем халате. Голос он узнал сразу: миссис Ким, их вечно недовольная соседка с третьего этажа, мастер жалоб на малейший шум. — Молодой человек! Вы тут шумите на весь дом! Уже поздно! — её голос звучал как набат в тишине подъезда. Хосок напряг все силы, пытаясь сфокусироваться на ней. Фигура плыла. — Простите, миссис Ким, — он натянул подобие вежливой улыбки, голос звучал неестественно ровно. — Я не хотел… просто немного… просто возникла небольшая… путаница. Она замолкла, приглядываясь. Расплывчатые черты лица будто сместились в выражении узнавания. — Ой, это вы, Хосок-сси? — её тон внезапно смягчился, стал почти тёплым. — Давно вас не видела! Года два, наверное. Уж думала, вы поссорились с этими неугомонными мальчишками! — Она кивнула в сторону закрытой двери Тэхёна. Хосок замер, будто его ударили током. Ледяная волна прокатилась по спине. — Вы… давно меня не видели? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Соседка махнула рукой, её очертания колыхались в его нечётком зрении. — Год? А может, и два? Кто теперь считает… — она вдруг резко замолкла, будто спохватившись, и её голос снова стал ворчливым. — Ой, да что я несу! Старая стала, всё путаю. Память как решето. Хосок громко прокашлялся, пытаясь заглушить ком в горле. Дрожь в пальцах стала заметной. — Да вы какой-то бледный, Хосок-сси, — заметила она, и в голосе прозвучало искреннее беспокойство. — Может, зайдёте? Чайку попьёте? Очухаетесь. Он колебался. Горло пересохло, а голова кружилась от попыток разглядеть её выражение лица — без очков оно было похоже на плохо проявленную фотографию. Однако идея хоть ненадолго оказаться не на этой лестнице, не перед этой закрытой дверью, казалась спасительной соломинкой. Он заставил уголки губ дрогнуть в подобии улыбки. — Я… ненадолго. Спасибо, миссис Ким. Он шагнул в её квартиру, пропуская вперед размытый силуэт. В квартире соседки витал аромат воска, смешанный с запахом лекарственных трав и застоявшейся пыли. Хосок сидел за кухонным столом, сжимая фарфоровую чашку трясущимися руками. Горячий чай отдавал полынью и мятой, с примесью горечи. Он делал маленькие глотки, пытаясь справиться с комом, подкатывающим к горлу. Миссис Ким напротив что-то оживлённо рассказывала о новом коврике для прихожей, купленном со скидкой. Он кидал в её сторону бессмысленные кивки, глядя сквозь неё. Её лицо, фигура, комната — всё сливалось в мутные пятна. — Вам так идут костюмы, Хосок-сси! — её голос пробился сквозь туман в его голове, пока она подливала ему чай. — Настоящий джентльмен! Надо бы чаще так, а не в этих ваших мешковатых свитерах бегать! — Да… — Хосок выдавил из себя с дрожью в голосе. — Спасибо. Через двадцать минут, сославшись на внезапную усталость и головную боль, он, наконец, смог выбраться из гостеприимного плена. Дверь миссис Ким тихо закрылась за его спиной. Он сделал шаг в полутёмный коридор — и замер. Тэхён и Чонгук стояли в нескольких метрах, у своей приоткрытой двери. Они осматривали коридор, их позы были напряжены, лица тоже. Они заметили его одновременно. Их взгляды — полные немого ужаса, неверия и какой-то животной настороженности — столкнулись с его собственным растерянным. Воздух сгустился, стал тяжёлым, как свинец. Никто не шевелился.