Самая взрослая неделя малыша Сэмми Мура

Сегодня их было четверо. Сэмми, двоюродный брат Муров, увязался за ними с самого утра, будто кто-то пообещал ему золото или билет в другой, важный, взрослый мир. Ему было всего шесть, но он шёл за ними с видом, будто завтра должен был вступить в армию. Куртка на нём болталась, сапоги были на два размера больше, а во взгляде стояло то особенное упрямство, с которым только дети умеют идти в ногу с теми, кто бежит впереди. Он старался не отставать, даже когда они сворачивали к оврагу или перелезали через заборы, и вовсе не замечал, как царапает ладони и сбивает колени. Важно было быть рядом. Курили — значит смотрим. Ругались — значит, надо учить слова. Рассказывали истории — слушаем и не моргаем. Даже если половину не понимаешь. Для Сэмми они были как живые герои, как персонажи песен, что крутились в их патефонной коробке, или как бродяги с картинок в газетах. Особенно Элайджа — с дерзкой ухмылкой и рубашкой, застёгнутой не на ту пуговицу. И Элиас — тихий, с руками, в которых всегда что-то лежало. И даже Мэри — со своей неопрятной косой и с сигаретой в зубах, как будто у неё было право быть кем угодно, кроме хорошей девочки. — А правда, — спросил Сэмми, запыхавшись, когда они остановились у ручья, — что вы сожгли амбар старика Картера? — Неправда, — сказал Элайджа с самым честным лицом, — это он сам загорелся от скуки. Элиас только фыркнул, глядя, как Сэмми расправляет плечи от гордости, будто и сам стоял там с факелом. — А вы и в тюрьме сидели? Мэри хихикнула, не удержавшись. — Пока нет. Но с такими вопросами ты нас туда и сведёшь. Сэмми застеснялся, уставился в траву, ковыряя носком землю. Но через минуту снова заговорил; о том, как однажды он сбежал с церковной службы, спрятался в чулане и съел целую банку варенья. История была не особенно смелой, но он рассказывал её так, будто сам дьяволу в глаза смотрел. Они слушали, хохотали, а потом пошли дальше, через заросли, к старой мельнице, где было прохладно, и всё пахло мхом и пылью. Сэмми остался немного позади, присел на корточки, разглядывая дохлую ящерицу. Мэри остановилась рядом, присела рядом с ним. — Смотри, какая она маленькая. И как будто спит, — сказал он шёпотом. — Ага, — кивнула Мэри. — Только ты не трогай. Пусть лежит. Мертвым нужно своё место. Он помолчал, потом взглянул на неё. — А ты не боишься мёртвых? — Боюсь, — ответила она. — Только не тех, что в земле, а тех, что в голове остаются. Их не похоронишь. Сэмми не понял, но кивнул, как взрослый. Ему казалось, так и надо: слушать, молчать и запоминать. Всё, что говорили они, он складывал в себя, как камешки в карман. Пусть тяжело, зато потом, может, пригодится. Они дошли до обрыва к вечеру. Сэмми устал, прижался к Элиасу, и тот молча усадил его себе на колени. Парнишка сразу притих, будто это была главная награда: быть рядом, быть среди своих, среди тех, кто знает, как устроен настоящий мир. Вечер опускался медленно, как в убаюканной сказке. Цикады начинали петь, и небо наливалось густым, глубоким синим. — Ну что, Сэмми, — сказал Элайджа, — хочешь стать одним из нас? Мальчишка закивал так быстро, что его кепка слетела в траву. — Тогда слушай. Первое правило: никого не сдавать. Второе: никому не верить, кроме тех, кто с тобой рядом. И третье… — он глянул на Мэри, которая закуривала — …никогда не путать страх с совестью. Всё. Теперь ты свой. Всю неделю он таскался с ними, как хвост или как шлейф за падающей звездой, которую они видели. Он знал, что они иногда устают от него, но делал вид, будто не замечает. Он был слишком занят взрослением. За эти дни он выучил столько новых ругательств, что едва удерживался, чтобы не проверить их на святой сестре Джун, когда та вечно пыталась затащить его обратно на воскресную службу. Но Мэри пригрозила, что если хоть слово вылетит, она вымоет ему рот с мылом. Настоящим, хозяйственным. Сэмми ей верил. Поэтому держал язык за зубами, сжав кулаки от важности. Он чуть не утонул, когда они полезли на другую сторону реки, и пытался показать, что не боится, даже когда вода ушла выше подбородка. Элайджа вытащил его за шкирку и отругал, но Сэмми запомнил это не как позор, а как боевое крещение. Теперь, говорил он себе, он тоже прошёл испытание. А потом Бо Чоу показал им старую, пожухлую газетёнку, которую хранил у себя под прилавком, с рассказом, который был настолько непристойным, что Мэри фыркнула и отвернулась, а Элиас только усмехнулся уголком рта. Сэмми читал его взахлёб, шевеля губами, как будто расшифровывал тайное послание. Он не понял половины, но запомнил каждое слово. На всякий случай. Ещё был Корнбред. Настоящее имя его никто толком не знал, а если и знал, то не говорил. Все звали его так с тех пор, как он в семь лет в одиночку съел целый поднос кукурузного хлеба на ярмарке, за что получил похлопывание по спине от самого шерифа и неделю мучился животом. Теперь ему было лет двадцать или двадцать три, никто не был уверен. Работал он на хлопковом поле у старика Уиллиса. Он был немного пухлым и без преувеличения размером с тот дубовый шкаф, что стоял в гостиной у Сэмми дома. Такой шкаф, за который цеплялись взгляды, когда ссоры дома становились слишком серьезными. Сэмми катался у него на спине, когда они шли мимо полей, и чувствовал себя будто едет верхом на слоне. Из-за высоких стеблей торчала только его макушка и кепка, сбившаяся набок. Сам Корнбред смеялся глухо, как будто внутри него стоял колокол. Он не говорил много, но был добрый, и, как утверждала Мэри, однажды голыми руками остановил быка, что сорвался с ярмарки. Никто не проверял, но верили без споров. Обычно Корнбред работал от зари до сумерек, но иногда, если попадался в нужный час, шатался с ними, с молчаливым достоинством человека, которому уже ничего никому доказывать не нужно. Он казался мудрее и спокойнее, как старое дерево на перекрёстке. Сэмми прилип к нему почти с первого дня, потому что тот умел делать из травинок свистульки, запускать их с пальца, как из рогатки, и никогда не говорил «нет». В тот вечер, когда они снова гуляли у ручья, Сэмми, сидя у него на плечах, заметил, как Элайджа снова оторвался от компании. Увлёкся девочкой, которую никто лично не знал. У неё были гладко зачёсаны волосы и строгий взгляд. Она стояла, скрестив руки, как учительница воскресной школы, но позволила ему поцеловать себя, и Элайджа выглядел рядом с ней каким-то особенно юным и беззащитным. Даже неловким. — А это кто? — шепнул Сэмми Корнбреду. — Энни, — ответил тот спокойно. Сэмми ничего не понял, но снова кивнул, будто понял. Лучше всего было в доме Мэри, особенно когда мама Луиз уезжала по делам и можно было чувствовать себя почти взрослыми. Они вчетвером валялись на полу, слушали пластинки, которые отец Мэри привёз когда-то из Мемфиса, и ели фрукты. Элиас на кухне сделал перетёртые персики с сахаром, прямо в миске, деревянной ложкой. Сэмми ел, размазывая сладость по щекам, и чувствовал себя как на празднике, где все взрослые ушли, и остались только самые классные дети. — Это лучше, чем причастие, — сказал он, с полным ртом. — Помолчи, пасторский сын, — усмехнулась Мэри, стряхивая пепел в жестянку. — А то тебя молнией ударит. Сэмми только фыркнул. В те дни он начал что-то понимать про мир. Что Мэри улыбается по-настоящему только, когда смотрит на Элиаса. Что Элайджа с каждым днём будто становится немного дальше от них, даже если физически всё ещё рядом. Что взрослость — это не только сигареты, драки и плохие слова, а что-то гораздо более странное. Иногда тяжёлое. Иногда красивое. Как та песня, что крутилась у них на патефоне: печальная, с хрипловатым голосом, от которого у Мэри стало грустным лицо и она уткнулась в плечо Элиаса, будто забыла, что Сэмми всё ещё здесь. А он был. И всё видел. И запоминал. Каждый день этой недели он проживал как целую жизнь. Ему было шесть и он считал себя, наверное, самым счастливым ребёнком во всём Миссисипи и что лето ещё долго не кончится.