Музыка Люцифера (табулатуры)

Атласная утроба бизнес-класса лайнера «Париж-Москва» нетерпеливо вибрировала, готовая извергнуть нас в серое московское небо. Ремни впились в тело с настойчивостью нежеланного любовника, а безупречная стюардесса скользила по проходу фарфоровой статуэткой, ее взгляд профессионально оценивал готовность пассажиров к взлету. Я, моя трехлетняя дочь Ева, похожая на херувима с картинки, и ее няня Вика, – мы летели навстречу туманному будущему, и привычная предполётная тревога тугим узлом стягивала мне грудь. — Мамочка, куда мы летим? — нежный, как лепесток розы, голосок Евы прорвался сквозь гул двигателей. Моя маленькая бесстрашная воительница. Ей всего три, а смелости хватит на десятерых. Я утонула в ее глазах – синих, как парижское небо в ясный день, – и провела ладонью по шелковистым кудряшкам цвета темного шоколада. — Домой, котенок, — улыбка коснулась моих губ, но не глаз. — Мы летим домой. — A grand-père? (А к дедушке?) Я кивнула, и лицо Евы расцвело солнечной улыбкой. Она крепче прижала к себе плюшевого мишку, своего верного спутника. Стальная птица оторвалась от земли, и вскоре размеренное сопение дочери возвестило о ее погружении в сладкие детские сны. Мне же было не до сна. Четыре года в Париже – целая эпоха, оборвавшаяся так внезапно, что я не успела даже испугаться. Теперь впереди была Россия, незнакомая, как случайный попутчик, и пугающая своей неопределенностью. Мы летели в пустоту, где каждый новый день мог стать как благословением, так и проклятием. Чтобы заглушить рой тревожных мыслей, я надела наушники, отдаваясь во власть бортового телевизора. Экран ожил клипом группы «Глина», чья слава теперь гремела на весь мир, хотя я помнила времена, когда их музыка была достоянием лишь узкого круга посвященных. Известность – капризная дама, она не падает с неба, как перезревший плод. Я прикрыла веки, позволяя музыке и словам песни проникнуть в каждую клеточку моего тела. Визуальный ряд был излишен. Я знала этот клип наизусть, каждый кадр, каждый взгляд, каждую ноту. А его… исполнителя… я знала так близко, как можно знать лишь тайные изгибы собственной души. Черты его лица, отпечатанные в моей памяти с фотографической точностью, каждое движение его тела, полное скрытой силы и порочной грации, – все это было спусковым крючком для лавины воспоминаний, обрушившихся на меня с неумолимой силой. Память – коварная искусительница, она потянула меня за невидимую нить, увлекая все дальше и дальше в лабиринты прошлого… Шесть лет назад… Всего шесть лет… Я выросла в Москве, в доме, наполненном запахом книг и свежескошенной травы, в семье, которую можно было бы назвать эталонной: мама – ангел в белом халате, посвятившая себя спасению жизней, отец – уважаемый преподаватель права, чьи лекции собирали полные аудитории. Наш большой дом на окраине города был моей крепостью, моим миром, где прошло безмятежное детство и расцвела ранняя юность. Мы жили размеренной, предсказуемой жизнью, пока однажды в наш уютный мирок не ворвалось горе, черное и безжалостное. Мне едва исполнилось девять. Был какой-то праздник, дом гудел в предвкушении гостей. Мама, такая нарядная, такая сияющая, вдруг обнаружила, что в доме закончился сахар, и, легкомысленно махнув рукой, упорхнула в магазин. Я осталась ждать, играя с солнечными зайчиками на полу, но ее смех больше не наполнил наш дом. Вернулся отец, его лицо было страшнее любой грозовой тучи. Он бросился на ее поиски, а когда вернулся вновь, его глаза были красными от слез, и он, задыхаясь, произнес слова, расколовшие мой мир: мамы больше нет. Ее жизнь оборвал какой-то наркоман, некто Карпец, позарившийся на ее сумку у магазина. Мама, моя смелая, упрямая мама, не захотела отдавать свое, и ублюдок пустил в ход нож. Борьба была короткой и неравной. Лезвие, как он потом утверждал, «случайно» вошло ей в шею. Детали этой трагедии я, как мозаику, собирала из обрывков взрослых разговоров, просеивая их сквозь сито детского восприятия. Мамина смерть была почти мгновенной – вспышка боли, и вечность. Так закончилось мое детство, оборвавшись на самой высокой ноте. Отец, раздавленный горем, превратился в одержимого мстителя. Он буквально жил в кабинетах следователей, требуя, умоляя, угрожая, лишь бы расследование убийства его любимой не затягивалось. Но правоохранительная система – неповоротливый механизм, и справедливость не спешила. Тогда он, мой интеллигентный отец, профессор права, сжег все мосты, бросил университет и ушел в ФСКН. Ему потребовалось почти два года, чтобы выследить того самого наркомана, ту мразь, что сделала меня полусиротой. Его одержимость не знала границ, она была похожа на медленный, пожирающий огонь. Спустя пару месяцев после ареста Карпеца нашли в камере повешенным. И я, даже будучи ребенком, инстинктивно понимала – это рука отца. Его месть. Гораздо позже он признался мне в этом, когда я уже была достаточно взрослой, чтобы понять его боль и его поступок. До этого момента тема была табу, запечатанная молчанием и невысказанной скорбью. Несмотря на то, что месть свершилась, отец так и не смог вернуться к прежней жизни. Он с головой ушел в работу, гоняясь за наркодилерами с фанатичным рвением, словно пытаясь истребить все зло в мире. Он быстро поднимался по служебной лестнице и последние пять лет занимал высокое кресло начальника отдела, чем невероятно гордился. Моим же воспитанием занималась бабушка, папина мама. Рано овдовевшая, она переехала к нам сразу после похорон и всю себя посвятила мне, пытаясь залатать зияющую дыру в моей душе. Но материнского тепла, той безусловной, всепрощающей любви, мне отчаянно не хватало. Я сжигала себя завистью, глядя на одноклассниц, которых мамы встречали из школы, чьи мамы приходили на школьные утренники, помогали клеить неуклюжие поделки и шить костюмы для новогодних карнавалов. Иногда мама приходила ко мне во снах – такая живая, такая теплая. Я просыпалась в слезах, с отчаянным желанием прижаться щекой к ее животу, как в далеком, почти забытом детстве. Со временем, осознав беспощадную истину – маму не вернуть, – я перестала плакать. Совсем. Каменное сердце, замороженные чувства. Не знаю, что стало главной причиной – трагическая гибель мамы, моя врожденная замкнутость или острое, почти физическое ощущение собственной ненужности, – но я рано начала искать утешение в стихах. С десяти лет я участвовала во всевозможных поэтических конкурсах, мои стихи печатали в газетах, а позже они, как птицы, разлетелись по просторам интернета. Уже в одиннадцать я была циничным маленьким взрослым, понимающим, что в игре «Волк ловит яйца» нет никакого мультика в конце, сколько бы яиц ты ни поймал – победа там не предусмотрена. В четырнадцать я твердо знала, что Барби и Кен – это всего лишь пластиковые куклы, и их свадьба – не более чем маркетинговый ход. Я росла озлобленным, но до странности послушным ребенком, готовым на все, чтобы заслужить хотя бы тень отцовского одобрения. Я была готова продать душу дьяволу за его скупую, брошенную на бегу похвалу в те редкие мгновения, когда он удостаивал меня своим вниманием. Отец был строг, почти жесток, его слово – закон. Он стал совсем другим после маминой смерти, словно та трагедия выжгла из него всю мягкость и смех. Я почти не помнила его улыбающимся. По его настоянию я шесть лет отдала каратэ, дослужившись до черного пояса, но он ни разу не пришел на мои соревнования, всегда находя более важные дела. На крыльце нашего дома медленно разрушалась ступенька, но у генерала полиции не находилось времени на такую мелочь. Что уж говорить, если он едва выкроил час, чтобы появиться на моем выпускном. Это был один из тех редких моментов, когда я видела его в гражданской одежде. Отец предпочитал свою генеральскую форму, она была его второй кожей, его броней. И, надо признать, форма ему невероятно шла. Он был еще молод, высок, с волевыми, но приятными чертами лица. Увлечение боксом подарило ему широкие плечи и подтянутую, хищную фигуру. Я видела, как женщины провожают его голодными взглядами, но отец оставался неприступен, во всяком случае, мне о его романах ничего не было известно. Мне пришлось сменить не одну секцию каратэ. На спаррингах я обрушивала на своих соперниц всю свою накопленную ярость, злость и обиду, превращая тренировки в настоящие побоища. Тренеры в один голос советовали отцу показать меня специалисту по душевным расстройствам, но он с завидным упорством просто менял их одного за другим. Так продолжалось несколько лет, пока судьба не свела его с тренером, сумевшим найти ко мне подход, научившим меня обуздывать внутренних демонов. В школе я была образцово-показательной ученицей, и для отца моя золотая медаль была чем-то само собой разумеющимся. Так же, как и мое поступление на юридический факультет университета – он видел меня продолжительницей его дела, офицером полиции. Университет распахнул передо мной двери в совершенно другую жизнь. Я с головой окунулась в бурлящий котел студенческой тусовки. Если раньше я была одиночкой, то теперь у меня появилось множество приятелей и знакомых. Самые тесные, если так можно выразиться, отношения у меня сложились с Анькой – эффектной, но не слишком обремененной интеллектом крашеной блондинкой. Она была старше меня на пару лет – результат двух разов остаться на второй год. Наша дружба держалась на прагматичной основе: я была отличницей, а Анька виртуозно списывала у меня на экзаменах и зачетах. К тому же, я часто выручала ее с рефератами и контрольными. Каким ветром эту легкомысленную особу занесло на юридический? Все просто: Аньку воспитывал отчим Виктор, весьма состоятельный и влиятельный человек в мире шоу-бизнеса. Помимо прочего, он владел модным ночным клубом и рестораном. Падчерицу он пристроил в престижный вуз, разумеется, не без помощи связей, с расчетом, что она в будущем пополнит ряды доблестной полиции. Было совершенно очевидно, что Анька и юриспруденция – понятия из разных вселенных, но Виктор был непреклонен, а поскольку он полностью содержал семью, перечить ему никто не осмеливался. Тот факт, что Анька дружила со мной исключительно из корыстных побуждений, меня нисколько не смущал. Она часто брала меня с собой на различные вечеринки и светские рауты, и это с лихвой компенсировало ее интеллектуальную незатейливость. Анька была объектом вожделения всей мужской половины университета, от зеленых первокурсников до седовласого ректора, но она держала всех на расстоянии, одаривая лишь снисходительными улыбками. На окружающих ее парней моя «подруга» смотрела свысока, как на прислугу, искренне веря, что ее судьба – выйти замуж как минимум за принца. Никто в нашем окружении не дотягивал до ее завышенных стандартов. За ней прочно закрепилось прозвище «Королевишна», что неимоверно льстило ее самолюбию. Иногда она позволяла себе легкий, ни к чему не обязывающий флирт с какой-нибудь знаменитостью – актером или певцом, – но не более того. И это при том, что, по ее собственным хвастливым рассказам, она начала трахаться еще в тринадцать лет, что мне, воспитанной в пуританских традициях, казалось чем-то запредельным и диким. Что до меня, то в свои семнадцать я была девственницей до мозга костей. Я даже ни разу не целовалась по-настоящему. Нет, я не была ни дурнушкой, ни закомплексованной зубрилой. Спорт подарил мне точеную фигуру, рост сто семьдесят сантиметров выгодно выделял меня из толпы, длинные волосы каскадом струились по плечам, а лицо было вполне симпатичным. Я не страдала от подростковых прыщей и не носила очков. Просто мальчики… они не вызывали во мне ровным счетом никакого интереса. Абсолютно. На всех, кто осмеливался бросить на меня заинтересованный взгляд или, не дай бог, попытаться завязать нечто большее, чем поверхностное знакомство, я ставила жирный крест – вежливо, но так, чтобы желание повторять попытку испарялось без следа. В ослепительном сиянии Анькиной популярности я была лишь блеклым спутником, фоном для ее царственных выходов. И, честно говоря, меня это ничуть не задевало. Ровно до того мгновения, пока в мою жизнь не ворвался ОН. Первый курс таял, как мороженое на июльском солнце, уступая место ленивому летнему зною. Мы с Анькой и остальной студенческой братией почти каждый вечер прожигали жизнь в каком-нибудь модном местечке. Исключением были лишь камерные квартирники – островки искренности и живой музыки, куда я сбегала одна. Моя «Королевишна» находила такие сборища невыносимо скучными, лишенными блеска и светских персон. Именно там, в прокуренной атмосфере чьей-то гостеприимной гостиной, среди гитарных риффов и тихих разговоров, я и нашла родственную душу – гитариста Артема. Мои стихи, по его словам, были чистым золотом, и он, как искусный ювелир, огранил их музыкой. Теперь мои слова обрели голос, пульсируя в ритме его гитары. Наш спонтанный дуэт неожиданно быстро набрал популярность, и вскоре мы уже делились своим творчеством на небольших сценах баров, на так называемых «капустниках». Нашим излюбленным пристанищем стал небольшой, но невероятно атмосферный бар «Рыцарь». Он был похож на декорацию к фильму о средневековье: тяжелые дубовые столы, на стенах – щиты, тускло поблескивающие в полумраке, трофейные шкуры и рыцарские шлемы. Казалось, вот-вот распахнется дверь, и ввалятся усталые воины, чтобы осушить по кружке пенного эля. Что удивительно, среди завсегдатаев я ни разу не встречала откровенно неприятных типов. Здесь царила почти семейная обстановка, никогда не было драк или пьяных разборок. Посетители в большинстве своем знали друг друга, а если все столы были заняты, можно было без стеснения подсесть к любой компании – тебя бы приняли как своего. За стойкой с самого открытия «Рыцаря» царил Петя, здоровенный детина с говорящим прозвищем Зверь. Бармен от Бога, он был душой заведения – неиссякаемый источник шуток и веселых историй. Петя строго следил, чтобы алкоголь не попадал в руки несовершеннолетних, и его зычный смех часто разносился по залу. По пятницам и субботам здесь играли профессиональные фолк- и рок-группы, в остальные же дни сцена была открыта для всех желающих. Любой мог подняться и спеть, прочитать стихи, сыграть на гитаре – творчество здесь уважали и ценили. Мой сценический дебют в «Рыцаре» ознаменовался сломанным каблуком. Пришлось выступать босиком, а единственное приличное платье в моем гардеробе, в котором я рискнула появиться на публике, было черным. Артем, недолго думая, окрестил меня Аля Стар, и псевдоним прижился мгновенно. С тех пор черный цвет и босые ноги стали моей визитной карточкой, моей маленькой провокацией. Артем был значительно старше меня, но его юношеский задор и некоторая инфантильность стирали возрастные границы. Вся наша творческая тусовка состояла из людей примерно его возраста. Мне было откровенно скучно с ровесниками; меня тянуло к личностям неординарным, творческим, с багажом жизненного опыта за плечами. Тёма был именно таким – талантливый музыкант, душа компании, но при этом обаятельный распиздяй, любящий пропустить стаканчик-другой и потому ни на одной работе долго не задерживавшийся. Он жил с родителями, перебиваясь случайными заработками гитариста. Ему было двадцать шесть, и он был первым парнем в моей жизни, с которым я по-настоящему подружилась. Наши отношения были исключительно творческим симбиозом, платонической связью. Он ни разу, ни единым намеком не дал мне понять, что я интересую его как женщина. И я, честно говоря, не могла разобраться в своих чувствах: то ли меня это бесило, то ли, наоборот, устраивало. С одной стороны, мне нравилась наша легкая, ни к чему не обязывающая дружба, с другой – страдало мое девичье самолюбие. Неужели этот симпатичный, обаятельный парень, окруженный толпами поклонниц, не находил меня хоть сколько-нибудь привлекательной? Впрочем, вокруг всегда было столько откровенных красоток, разодетых и накрашенных, что я, со своим пренебрежением к косметике и вечным черным платьем, вряд ли могла составить им конкуренцию. Но что такое настоящая, сбивающая с ног популярность, я узнала совсем скоро. Артем написал мне в соцсети, что вечером в «Рыцаре» намечается нечто особенное. Его бывший одноклассник и лучший друг Люци, о котором Тёма прожужжал мне все уши, вчера вернулся из армии, и они решили тряхнуть стариной – дать совместный концерт. Я с трудом выпросила у отца денег, в очередной раз солгав, что они нужны на учебники. Узнай он, где я пропадаю вечерами, прибил бы на месте, не задумываясь. Пришлось стоически выслушать его привычную лекцию о моральном облике современной молодежи, вреде наркотиков и последствиях ранних связей. Я понимала, что отец просто беспокоится обо мне, но его запоздалые попытки воспитания в такие моменты выводили меня из себя. Я смиренно кивала, изображая раскаяние, чмокнула его в колючую щеку и пулей вылетела из кабинета – звонить Аньке. Идти одной совершенно не хотелось. Анька, привыкшая вращаться в более изысканных кругах, в окружении медийных лиц, поначалу наотрез отказалась идти в какой-то там бар. Мне стоило неимоверных усилий уговорить ее. Позже я не раз прокляну свою настойчивость, когда осознаю, какой роковой ошибкой было звать ее с собой. Но тогда, ничего не подозревая, я радостно швырнула телефон на кровать и принялась собираться. В этот вечер, повинуясь какому-то необъяснимому внутреннему импульсу, я изменила своему привычному стилю. Вместо джинсов и футболки надела простое, но элегантное платье, правда, дополнив его не туфлями, а удобными кедами. Слегка завила волосы, позволив им лечь мягкими волнами, и впервые за долгое время коснулась ресниц тушью. Из зеркала на меня смотрела другая девушка – незнакомая, чуть более смелая, с загадочным блеском в глазах. Этот образ был для меня настолько непривычен, что я почувствовала себя неуютно. Лучше бы, как обычно, стянула волосы в хвост и натянула джинсы. Ну да ладно, сойдет и так. Покажись я в таком виде отцу, он бы засыпал меня вопросами. Поэтому, наскоро набросив на плечи рюкзак, я выскользнула из дома через окно, словно заправский воришка, спешащий на свидание с приключениями. У самого входа в «Рыцарь» телефон пиликнул сообщением от Аньки: «Опаздываю». Классика жанра. Я не удивилась. Набирая на ходу короткое «ясно», я шла по узкому, тускло освещенному коридору, ведущему в зал, и не заметила, как на полном ходу в меня врезался кто-то большой и твердый. От неминуемого падения меня спасли сильные руки, молниеносно подхватившие меня за талию. А вот моему телефону повезло меньше – он с оглушительным стуком рухнул на каменный пол. Вслед за ним куда-то вниз ухнуло и мое сердце. Если он разбился, отец меня уничтожит. Медленно и мучительно. Я и сама была готова разорвать на куски этого слепого идиота, который не смотрит, куда несется. Но стоило мне поднять глаза, как мир вокруг перестал существовать. Все ругательства, готовые сорваться с языка, застряли в горле колючим комком. На меня смотрели ОНИ – глаза. Огромные, неправдоподобно синие, как летнее небо после грозы, обрамленные густыми, как бархат, черными ресницами. Я чуть откинула голову назад, пытаясь охватить взглядом всего незнакомца. Высокий, на целую голову выше меня. Темные, почти черные волосы, слегка вьющиеся, падали на высокий лоб. Точеные скулы, чувственные, чуть припухшие губы, манящая ямочка на гладко выбритом подбородке. Мой взгляд невольно скользнул ниже. Широченные плечи, мощный, рельефный торс, обтянутый сине-белой полосатой майкой, как у моряка. Ткань так плотно облегала его грудные мышцы, что, казалось, вот-вот лопнет от напряжения, обнажая бронзовую кожу. Я застыла, как прикованная, пожирая его глазами, все еще цепляясь пальцами за его плечи, словно утопающий за спасательный круг. Его руки по-прежнему сжимали мою талию, притягивая недопустимо близко. Я чувствовала жар его тела даже сквозь тонкую ткань платья. Дыхание сбилось, я судорожно втягивала носом его запах – терпкий, пряный, незнакомый, дурманящий, от которого голова пошла кругом, а внизу живота зародилось новое, щекочущее ощущение. Он улыбнулся, и ряд ослепительно белых зубов сверкнул в полумраке. Эта улыбка вернула меня в реальность. — Малышка, ты в порядке? — его голос, низкий, с бархатными переливами, заставил что-то внутри меня дрогнуть. Я судорожно кивнула. — Какого черта ты не смотришь, куда прешь?! — зло прошипела я, вырываясь из его стальных объятий. Слово «малышка» обожгло, как клеймо. Парень ничего не ответил, лишь усмехнулся. Он легко наклонился и поднял с пола мой телефон. Увидев марку, он хмыкнул и протянул его мне. Экран был цел. Я выдохнула с облегчением. — Хэй, детка, все хорошо? — снова этот голос, от которого по коже побежали мурашки. Он кивнул на телефон. — Ты одна? — его взгляд был прямым и оценивающим, отчего я почувствовала себя раздетой. Я шагнула к двери, но он преградил мне путь своим мощным телом. — Хэй, нахал, — передразнила я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более язвительно. — Я тебе не детка! — Я попыталась оттолкнуть его, но это было все равно что пытаться сдвинуть с места скалу. — Пропусти-ка, меня ждут! — потребовала я, глядя ему прямо в глаза. Он громко рассмеялся, и этот смех почему-то не вызвал раздражения, а скорее, наоборот, заинтриговал. Он все же отошел в сторону и, с неожиданной галантностью, открыл передо мной дверь. — Благодарю! — бросила я через плечо, стараясь не смотреть на него, и поспешила в зал, на поиски Артема, чувствуя на спине его прожигающий взгляд.