Душечка

Кукольные глазки, тоненькая шейка. Волосы, как ночь. Сусанна — хорошенькая юная еврейка. Она любит, когда весной зацветает сирень, обязательно набирает букет и ставит на подоконник. Один студентик давно за ней ухаживает, угощает кофе и пирожными, читает стихи. Он тоже хорош собою, да ещё и из обеспеченной семьи. Сусанна замечательно танцует, и ножка её, обтянутая белым чулком, расчудесная — прямо та ножка, о какой писал русский поэт. Подружки втайне завидует красавице, но зла не делают, напротив: всегда стараются угодить. «Ах, Сусанна, что за туфельки у тебя! Загляденье! А брошка! Видно, дорогая… Это жених подарил?» Сусанна не понимает, как это получилось: почему она, красавица и умница, никому зла не сделавшая, трясётся в грязном вагоне, с этими больными, уродливыми людьми? По личику текут слёзы. Подрагивают плечики. Сусанну тошнит от запахов мочи, пота, немытых ног. Вокруг неё — шевеление, похожее на шевеление насекомых в банке. Чьи-то гадкие тела трутся о её совершенное, прекрасное тело. Сусанне хочется выскочить наружу, на свежий воздух, пусть даже разбиться насмерть, лишь бы не умереть здесь, в гнилостной вони. Вагоны всё же останавливают. Пленникам позволяют справить нужду. «Бежать не пытайтесь, застрелю», — говорит немец с перекошенным лицом. У горбатых, кривых, косых часто сердца наполнены злобой. Потом снова всех грузят в вагон, точно лошадей или коров. Сусанну кто-то щупает за бёдра, талию, холодные пальцы пытаются залезть под юбку. Она не сдерживается и визжит, отбивается от чужих рук, но слишком тесно в вагоне, чтобы защитить себя. Какая-то старуха ворчит на незнакомом языке. «Руки» отстают, а Сусанна тихонько всхлипывает, придерживается за чью-то спину, чтобы не упасть. Коленки подкашиваются. «Домой. Я хочу домой», — повторяет она про себя, как молитву. В ответ — стук колёс да паровозный гудок. Дома столик с белоснежной скатертью, мягкая постель, прелестные картинки развешаны на стенах. Дома ванна с тёплой водой. Дома друзья и милый сердцу человек. Но пора бы вспомнить, что нет уже друзей и нет милого друга, нет картинок и скатерти. Сусанна привыкла к любви, к доброте людской привыкла, и оттого так тяжко ей переносить подлости войны. Кому ты, душечка, нужна? Кто тебя спасёт? Ты изгнана из волшебного дворца, но почему — попробуй угадай! Может, боги посчитали, что счастьем ты пресытилась? Сусанна облизывает пересохшие губы. Скорей бы доехать! Может, там им дадут попить. Поезд останавливается. Выясняется, что по дороге кто-то умер. «Вещи оставляем. Сейчас идёте мыться, ясно?» — это говорит уже другой немец, лагерный. Красивый, хотя портит его наморщенный лоб и выступающая нижняя губа. Сусанна утешает себя: «Это здорово, что можно помыться. У меня всё чешется! Как бы не заразиться чем-нибудь, в этом вагоне много кашляли…» Пленники оставляют вещи. Попить не дают, и Сусанна решает, что напьётся в бане, пусть даже вода будет непригодная. Пленники выстраиваются в очередь. Сусанна смотрит на небо, на пушистое облачко, похожее на котёнка. Всегда надо думать о лучшем, так ведь? Приказывают раздеться. Как стыдно! Тут же столько мужчин… Сусанна, вздохнув, стягивает с себя юбку и кофточку. Интересно, куда после бани? Говорят, на работу погонят. Разве её нежные руки — для грубого труда? Нет! Они для вышивки, для рояля, для украшений, наконец! Красавицы не должны страдать, красавицы заслужили пощады. У Сусанны волосы, как ночь — на зависть другим девушкам, на радость коменданту лагеря. За каждые два килограмма он получает по одной дойчмарке.