Триумфатор

Глухой протяжный стон разнесся по тишине огромных императорских покоев. Рабы за дверьми прокашлялись и тактично сделали вид, что не слышат ничего такого из покоев своего господина, а преторианцы привыкли уже давно. Большое пространство, в котором уместились и колонны, и бюсты, абсолютно пустое совсем не в манере хозяина, утопало в свете свечей и лунном переливе, что пробивался через щелку закрытого балкона. Император никогда не закрывал дверей, никогда не выгонял рабов — нет, Гете нравилось, когда на него смотрят, но сейчас он действовал не по своим желаниям. Сейчас он угождал. Стон повторится, и генерал закинул голову выше, устремляя расфокусированный взгляд в потолок. От пронзающего тело удовольствия инстинктивно сжимались пальцы, сминая дорогие покрывала и намного более дорогие волосы. Рыжие, словно сам огонь, пусть и короткие, они пробивались через пальцы как языки пламени, почти обжигая руки. Гета отозвался утонувшем в члене стоном, прошедшимся вибрацией по стволу. Замкнутый круг — новая ласка вызвала новый сдавленный стон, он — новую хватку. Марк Акаций прикрыл глаза, стараясь отдышаться, пока император зафиксировался на повторяющихся движениях и не проделывал ничего нового. Его накаченная грудь ходила вверх-вниз, а вздохи продолжали быть рванными, потому что нельзя успокоиться рядом с властителем Рима, хотя тот и был спокойнее брата. Гета снова двинулся, прошёлся губами по всей длине и взял особенно глубоко, что головкой можно было легко почувствовать его горло. Стон был похож на резкий выдох, как от ранения, только совершенно не болезненного. Сначала через зубы, а потом глубокий вдох, что тело выгнулось несильной дугой, а голова запрокинулась сама собой. Неосознанно генерал дернул императора за волосы сильнее, будто вырывая за собой наверх, в ответ на что почувствовал новую вибрацию самозабвенного стона членом. Гета, в отличие от Марка Акация, стонал громко, даже учитывая занятость его рта. Он совсем не стесняться, да и кого бы ему стесняться — покои матушки слишком далеко, а отец умер больше полугода назад. Не Каракаллу же. И не остального наполнения дворца тем более — они все, весь Рим принадлежит ему. И Марк Акаций тоже, как верный подданный, примерный гражданин и очень хороший военачальник. Очень, очень хороший, раз он здесь и в таком положении. От созерцания потолка, точнее замутненной его версии, генерала отвлек новый стон Геты, похожий более всего на урчание довольного кота. Марк Акаций скосил глаза вниз и тотчас пожалел об этом. Его встретил пылающий темный взгляд юного императора, в котором смешались все пороки и всё удовольствие от их совершения. Он смотрел голодно и жадно, зная, что он невероятно красив. В свете свечей горели не только его волосы, но и глаза, и даже кожа, сохранившая немного белой краски с выхода на вечерней церемонии. Император явно наслаждался тем, что на него смотрят, пусть и только один человек. Гета поймал отвлеченный туманный взгляд генерала и усмехнулся, вновь принимаясь за свое дело. Мягкими губами он обхватил ствол и прошёлся по всей длине вверх-вниз, давая головке упираться за щеку. Пылающий взгляд не давал прерваться переглядкам, таким необходимым для подтверждения своей идеальности. Вновь выпуская орган изо рта, юный император улыбнулся, почти оскалился, безмолвно требуя сконцентрировать на себе внимание. Марк Акаций с затаенным дыханием следил за тем, как медленно и театрально он высунул язык и переместил одну руку на основание члена. Гета наклонил голову и, начав аккуратно надрачивать, широко лизнул головку, после чего опустился ниже, выбивая стоны, которые генерал все старался глушить. Язык снова скользнул вверх, на этот раз губы вновь обняли головку, словно император ее целовал. Шумно выдохнув и обдав горячим воздухом, он, не размыкая губ и не заглатывая, прошёлся вниз. Губы, выкрикивающие самые жестокие приговоры, донельзя мягко и в то же время жадно обнимали член. Гета наслаждался и сам. Закрывал глаза, простанывал что-то то ли осмысленное, то ли нет. Марк Акаций был более не в силах на него смотреть, поэтому задрал голову. С очередной утонувшей в минете усмешкой, его тело пронзило удовольствие, когда весь ствол резко объяло узкое горло. Гета умел делать хорошо, так хорошо, как не умел ни один человек в жизни генерала, даже любимые женщины. Предаваться разврату, пожирающему Рим, оказалось особенно приятно. Пик пришёл совсем не неожиданно, от всех то действий. Сладостная агония застигла Марка Акация, когда головка его члена упиралась в щеку императора, а его язык лизал венки, почти оббивая их. Гета издал совсем уж невероятный звук, когда белая струя ударила ему в рот. Он не остановился, а наоборот, задвигался быстрее, беря глубже и самозабвенно закрывая глаза. Когда генерал открыл свои и вновь посмотрел на властителя Рима, тот, словно довольный кот, замер с закрытыми глазами и дышал, а на губах, пусть они и не были свободны, играла улыбка, которую легко можно было ощутить членом. Наконец сверкнув вновь глазами, Гета выпустил орган изо рта и, коварно заигрывающее, в своей манере чуть жестоко улыбаясь, элегантно сполз вниз, опуская одну из рук к собственному требующему внимания члену. Второй же рукой он снова коснулся чужого, начиная надрачивать, ловя остатки спермы ртом. Смотреть на это было невозможно, выше сил людей и богов, но Марк Акаций не смел отвести взгляда, зная, что это представление для него одного, и отказывать императору в восхищении было бы крайне неуважительно. Простонав от собственного пика, Гета выпустил чужой член и сел на ложе, упираясь запачканными руками в покрывала. Он пытался выровнять дыхание большими вздохами, от которых ходила грудь, и потер горло. Марк Акаций воспользовался этим, чтобы самому перевести дух. Он не знал, но что-то подсказывало, что вечер на этом не закончится. Он знал императора еще со времен правления его отца, знал, насколько развращенным и ненасытным может быть младший Север. Он осуждал разврат, в который катился Рим, но не мог врать себе, что не понимал, почему он туда катиться. Он был частью проблемы, и в данный момент его устраивало почти все. — О чем ты думаешь, пока я рядом? Гета оказался близко совсем внезапно для ушедшего в себя генерала. Он звучал возмущённо, но по покрасневшему от близости лицу с лёгкими следами слезинок у самых глаз было прекрасно видно, что он скорее заигрывает. Сложно быть в чем-то уверенным рядом с императором, однако Марк Акацией был точно уверен, что Гета невероятно красив. Особенно так, без этих странных макияжей, которыми часто балуется на публике. Брат его понятно, он скрывал последствия сифилиса, а вот младший Север просто любил это. — Об империи. — поняв затянувшуюся паузу, в которую он неосознанно тешил императора рассматриванием его лица, произнес генерал. — Об империи мой отец перед смертью сказал мне одну важную вещь. Ты знаешь, о чем я? — получив в ответ рассеянный отрицательный кивок, Гета улыбнулся и наклонился ближе к лицу Марка Акация. Языком он прошёлся по линии челюсти под бородой к уху, и горячо выдохнул прямо в него. — «Ублажайте армию. На остальных можете плевать.» Император отстранился и, только генерал успел сконцентрировать на нем взгляд, тут же прильнул вновь, выцеловывая шею так, чтобы не оставить следов, хотя ему, наверное, хотелось. — И вы плюете на остальных? — рассеянно спросил Марк Акаций, запуская руку в волосы правителя. Тот усмехнулся и отстранился, с заигрывающим весельем, сквозившим жаждой, посмотрел в ответ. — Сейчас я ублажаю армию. — и вновь прильнул к шее. — Не стоит думать, что я столь многозадачен. В глазах Геты горел огонь страсти и жестокости, который однажды спалит Рим. Но даже это было немного лучше, чем безумие во взгляде его брата-соправителя. Гета неправильно понимал власть, это было ясно и раньше, но действовал ровно так, как завещал ему отец. Армия была довольна. Марк Акаций, победоносный полководец и триумфатор, любимец армии и ее властитель, точно был доволен.