ᛕᛠᛟ ᛠⰓᛆ?

      

***

      Оставшийся вечер для Феликса пролетел будто в тумане. Он много думал об этой комнате и не мог понять главного: как так получилось, что он легко смог поддаться демонической сущности, а теперь боится ее до дрожи в коленях. Какой же он трусливый демон! И его отражение в том зеркале – что же оно хотело от него? Почему появилось именно тогда, когда он решил принять нового себя? Много вопросов и так мало ответов. Передав Чану, что он останется в своей комнате, Феликс пропустил ужин из–за отсутствия аппетита. Лишь лианы Лилии укутывали его своим ароматом, даря покой и умиротворение, позволяя внутренним беспокойствам растворяться в пучине аромата. За всем этим Феликс и не заметил, как уснул, даже не переодевшись хотя бы в пижаму.              Именно в таком состоянии его и застал Хёнджин. Одолеваемый беспокойством о Феликсе, он решил навестить демона, чтобы усмирить собственного внутреннего зверя, терзаемого страхом за его благополучие. Войдя в комнату, всё еще залитую ярким ангельским светом, Хёнджин прикрыл алые глаза, позволяя им привыкнуть к сиянию. Затем его обожгла смешанная энергия – густая и липкая, словно ядовитый туман. В ней сплелись страх, гнев, беспомощность и, самое ужасное для Хёнджина, слабость – то самое чувство, что преследовало его почти всю наземную жизнь. Возродившись демоном, он утратил какие–либо эмоции, но вновь ощутить эту удушающую ауру на себе, да ещё и в обители самого хрупкого создания, пусть и наделённого демонической силой, было просто невыносимо.              Сердце Хёнджина болезненно сжалось. Он чувствовал чужую боль так остро, словно она была его собственной. Осознавал ли Феликс, насколько сильно он не один? Догадывался ли, что вокруг него есть те, кто готов разделить его бремя, кто желает видеть его улыбку, а не слёзы, отражающиеся в красных глазах? Ох, как же сильно этот ангел повлиял на них всех, став истинным завершением их демонической связи. Как потерянный пазл, который спустя долгое время наконец нашли.              Хёнджин нежно провёл большим пальцем по щеке Феликса, стирая невидимые следы горя. Ему отчаянно хотелось обнять его, крепко прижать к себе и сказать, что всё будет хорошо. Что они вместе пройдут через этот кошмар, вырвут Феликса из лап отчаяния, напитав его всевозможным демоническим счастьем. Но он боялся нарушить хрупкое умиротворение, которое сейчас окутывало демона.              Мысль о зеркальной комнате обжигала яростью. Как можно было допустить прорыв печати и высвободить «это»? Оглянувшись по сторонам, окинув холодным взором эту тошнотворную, светлую комнату, Хёнджин поклялся себе, что сделает всё возможное, чтобы она перестала существовать, чтобы Феликс больше никогда не испытывал подобного.       Он продолжал сидеть рядом с Феликсом, словно оберегая его сон от злых духов. В голове рождались новые образы этого прекрасного создания, а палитра красок взрывалась яркими оттенками. Он напишет картину, полную силы и надежды, картину, которая станет символом исцеления и любви. Картину, которая покажет Феликсу, насколько он важен и любим. Затаив дыхание, Хёнджин наклонился и невесомо коснулся губами лба спящего демона.              Вновь взглянув на Феликса, Хёнджин всё же решился взять его на руки, дабы переместить в более подходящее для демона место. Он перенёс Феликса на время «ремонта» в свои покои, строго наказав темным теням охранять мальчика и не допускать того, чтобы хоть кто–либо мог нарушить его сон. Внеся демона в свою комнату, Хёнджин мягко опустил младшего на расправленную кровать. Осторожно, стараясь не нарушить безмятежный сон Феликса, он переодел его в свою одежду, укрыл мягким, как облако, одеялом, дарующим легкость и тепло, поцеловал того напоследок и произнёс:              – Мы будем рядом, Феликс, – прошептал он, словно давая клятву. – Мы никогда тебя не бросим. – И, оставив в комнате лишь тихий поцелуй, Хёнджин тихонько удалился, унося с собой решимость и надежду, но оставляя четкое чувство защиты, заботы и глубокой привязанности.       

***

      Позже, сидя на общем «семейном» собрании в большой комнате Чана, собранном в считанные минуты после произошедшего в комнате Феликса, все демоны пришли к общему решению – уничтожить зеркала и возвести новые покои, в которых Феликс сможет наслаждаться покоем и умиротворением, присущим настоящему демону.              Опустившись на диван рядом с увлеченными игрой Джисоном и Чонином, Хёнджин устало прикрыл глаза и прошептал:              – Феликс спит в моей комнате, и до рассвета он вряд ли проснётся, – произнёс он, машинально массируя переносицу.              Прикосновение к волосам заставило его поднять веки. Чан стоял рядом, и Хёнджин выдавил из себя подобие улыбки.              – Его комнату нужно как можно скорее реанимировать. Эта нестерпимая ангельская аура буквально душит и поглощает тьму, а после всего, что случилось с зеркальной комнатой, находиться там просто невыносимо, – голос Хёнджина звучал твёрдо и решительно. Он повернулся к Чанбину: – Чем быстрее, тем лучше. Я схожу за кофе, и мы должны начать сегодня же. – И, вновь обратившись к Чану, добавил: – А тебе нужно разобраться с тем, как она вообще оказалась у Феликса, и какая мразь осмелилась ослушаться твоего приказа, – в голосе Хёнджина явно звучала злость, а ещё усталость.              – Действительно странно, что комната зеркал появилась именно в его покоях, – раздался голос Минхо, сидевшего в уютном кресле. – Тем более, разве мы не поместили её в специальное крыло, чтобы предотвратить её самовольное перемещение по замку?              – Напомните, кто отвечал за охрану этой комнаты? – голос Чанбина, прозвучавший сквозь тишину, был подобен звенящей стали. Он обвёл взглядом присутствующих, словно выискивая виновного.              – Если мне не изменяет память, это входило в обязанности Чон Чонгука, разве нет? – отозвался Сынмин, его слова прозвучали скорее как вопрос, чем утверждение.              В мгновение ока разрозненные кусочки головоломки сложились в единую картину. Чонгук пренебрёг своим долгом, не заметив, как вырвалась на волю одна из закрытых комнат. Или… он сам выпустил её, стремясь устранить соперника и вновь занять место фаворита возле короля?              – Блядь, так вот из–за кого в замке появляются новые проблемы, – выплюнул Минхо на одном дыхании, в его голосе слышалось неприкрытое раздражение, отчего все сидящие в комнате повернулись к нему. Он прекрасно понимал, о ком идёт речь. – Серьёзно, то из преисподней сбегают заключённые, то в земной мир «каким–то образом» перемещаются призраки и начинают рушить выстроенную систему, а теперь ещё и это, Чан–хён, надо что–то с этим делать, – пояснил Минхо новости, поступающие в последнее время к нему на рабочий стол, из–за которых ему приходится лишний раз задерживаться до глубокой ночи.              – Этот Чонгук испытывает моё терпение, – прорычал Чанбин, поднимаясь со своего места. Он приблизился к Чану, чьё лицо было задумчивым и мрачным. – Похоже, кому–то пора отвечать за свои действия. Пусть знает, что бывает, когда посягают на чужое.              По комнате прокатился тихий ропот – глубокие, утробные вздохи демонов, предвкушающих сладость возмездия. Чанбин направился к Хёнджину, который, словно тень, ускользнул на мгновение и теперь стоял у входа, держа в руке стакан с обжигающим кофеином, – терпеливо ждал приближения Чанбина.              – Если ты готов, то мы приступаем к комнате Феликса прямо сейчас, – произнёс старший, поворачиваясь к остальным. – А на вас мы оставляем вопрос Чонгука.              План преображения комнаты был утверждён в тот же вечер. Чанбин, как главный по строительным делам, взял на себя перепланировку, а Хёнджину, чья творческая натура даже в демоническом обличье требовала выхода, доверили отделку интерьера, расположение мебели, дьявольские детали декорирования, пропитанные духом Ада, даже фауну – всё это было в его власти.              – А то, давай наведём порядок в этом «светлом» недоразумении, – ответил с энтузиазмом Хёнджин, разворачиваясь к выходу.              С этими словами Чанбин и Хёнджин покинули комнату.              – Чонгуком займёмся я и Минхо, – после минутной тишины произнёс Чан, подсаживаясь к Чонину, увлечённому видеоигрой. – Остальные, если хотите поразвлечься, можете присоединиться в конце.              По комнате пронёсся дьявольский смех, а в демонических головах и вовсе засели жестокие кадры наказания Чонгука.              Сидевший неподалёку Минхо, утопая в мягком кресле, нежно почесывал за бархатным ушком своего маленького пушистого друга, а в голове его уже зрел коварный план – как сломить моральный дух мальчишки, посмевшего перейти дорогу. Он был наслышан о стычке Чанбина и Чонгука, о клокочущей ярости демона и последних событиях. И даже был несказанно благодарен Чанбину за то, что в прошлый раз тот предал огню несчастные бумаги. Лицо демона озарил хищный оскал безумной улыбки.       

***

      Распахнув двери в покои Феликса, демонов встретила ангельская сущность, до сих пор освещавшая собой всё комнатное пространство, отчего демонам пришлось вновь прикрыть свои алые глаза, дабы привыкнуть к этому надоедливому свету. Ангельская обитель, светлая и просторная, зияла несовместимостью с демонической душой новообращенного, поэтому нужно было как можно быстрее избавиться от нее.              Чанбин призвал армию слуг из костей и теней, напитанных некромантической энергией, чтобы те взяли на себя бремя физического труда. Безмолвные скелеты и духи выносили из комнаты светлую мебель, пока Хёнджин колдовал над энергетикой пространства, перекраивая ее на демонический лад. Вскоре, вместо режущего глаза сияния, комнату окутал сумрак ночи, а из окна, в котором простирались лучи яркого солнца, дающего ту самую ангельскую энергию, теперь лились струи алого демонического оттенка, из–за чего демоны смогли наконец двигаться быстрее, ощущая прилив сил. Чанбин менял планировку: перестраивал несущие стены, переносил лестницу, ведущую на второй этаж комнаты. Хёнджин, параллельно, искал в сети мебель нейтральных оттенков, способную подчеркнуть утонченный типаж Феликса, потому что старая мебель, напитанная светом, не подходила под интерьер и была попросту бесполезна.              Когда со стенами было покончено, они с помощью магии прибрались в пустой комнате, затем Хёнджин, управляемый теневыми слугами Чанбина, расставлял мебель.              Ближе к рассвету, последнее ангельское сияние, что еще теплилось в комнате Феликса, окончательно угасло, погребенное под тяжким пологом демонической тьмы. Не осталось ни единого проблеска света, способного опалить нежную память о былом. Комната, словно темное зеркало, теперь отражала душу ее хозяина – во всей ее израненной, прекрасной тьме. Сердца Хёнджина и Чанбина горели нетерпением – смешанным с тревогой и надеждой – показать Феликсу перерождение его покоев. И главное, Чан, с неистовой решимостью, избавился от проклятой комнаты зеркал, разбив вдребезги каждое отражение, перед тем как навеки запечатать то место тяжелой печатью. После этого акта освобождения, в глубине его демонической души, наконец забрезжил слабый лучик покоя, утешающий сознанием, что Феликсу больше не грозит эта коварная опасность.              Вместо той зловещей зеркальной комнаты теперь возвысились черные, как сама ночь, шкафы, хранящие демонические реликвии – каждую из них Хёнджин отыскивал и отбирал с маниакальным вниманием. А стена, где когда–то жаждало света окно, навсегда исчезла, уступив место прочным перилам, за которыми раскинулся дьявольский сад, хранящий самые редкие и прекрасные цветы подземелья, который взрастила сама мать–дьяволица Чана. После ее исчезновения из Ада, о саде заботились королевские придворные слуги и сам Хёнджин, отыскавший в его мрачном великолепии неиссякаемый источник вдохновения и утешения.              Когда последняя деталь была доведена до совершенства, демоны в последний раз внимательно осмотрели комнату, выискивая взглядом малейший отблеск ускользнувшей ангельской силы. Убедившись, что тьма восторжествовала, Чанбин повернулся к стоящему рядом Хёнджину, который все еще держал в руках свитки с проектом комнаты, внося последние, едва заметные штрихи. Незаметно приблизившись со спины, Чанбин заключил его в объятия, обхватывая своими сильными руками стройное, но крепкое тело за талию.              – Ты невероятный, Хёнджин~и, взял все в свои руки и сделал так много для нашего демонёнка, – прошептал Чанбин низким, бархатным голосом прямо в ухо. Оторвавшись от записей, Хёнджин повернул голову в сторону Чанбина, даря ему демоническую улыбку.              – Ты тоже очень помог, хён, благодаря твоей силе мы управились всего за пару часов, иначе я бы провозился до следующего столетия, – с благодарностью отозвался Хёнджин, и в его голосе звучали усталые нотки, смешанные с привычной демонической соблазнительностью и благодарностью.              – Не принижай свои способности, родной, ты самый целеустремленный из нас всех демон, готовый сделать что угодно для нас и нашего маленького Феликса, – восхвалял Хёнджина Чанбин, массируя его мускулы.              Заглянув в полные крови глубокие глаза Чанбина, Хёнджин невольно затрепетал. Из–за сильной занятости он и не помнил, когда в последний раз оставался наедине с ним, ощущал его сильные руки на своем теле… до этого самого вечера. Забытые ощущения нахлынули с новой силой, обжигая и волнуя кровь.              Чанбин нежно коснулся губами шеи Хёнджина, оставляя легкий, обжигающий поцелуй. Он чувствовал дрожь в теле младшего и крепче прижал его к себе, желая разделить с ним тепло, отдать часть своей силы. Он понимал, как много Хёнджин вложил в этот проект, как сильно стремился помочь Феликсу, и гордость переполняла его сердце.              "– Ты заслуживаешь лучшего, Хёнджин", – подумал Чанбин, отстраняясь, чтобы заглянуть в его покрасневшие глаза. В них плескалась усталость, но и искра надежды, и та самая демоническая соблазнительность, которая всегда так завораживала Чанбина. Он приподнял руку и нежно коснулся щеки Хёнджина, большим пальцем поглаживая нежную кожу.              – Нам нужно отдохнуть, – прошептал Чанбин, его голос звучал приглушенно и чувственно. – Феликс обязательно оценит все по достоинству, когда проснется. А сейчас… сейчас я хочу позаботиться о тебе.              Хёнджин прикрыл глаза, наслаждаясь прикосновением и теплом, исходящим от Чанбина. Он действительно устал, но усталость была приятной, наполненной чувством выполненного долга. Он знал, что Чанбин прав, и что сейчас самое важное – восстановить силы, чтобы быть готовым поддержать Феликса, когда тот впервые увидит свою новую комнату. Он уловил в голосе старшего не только чувственность, но и искреннюю заботу, и это согревало его душу лучше всякого огня. Без колебаний Чанбин подхватил Хёнджина на руки, скрещивая свои ладони на его ягодицах, крепче прижимая к себе, и через пару секунд они оказались в знакомой комнате старшего, наконец удаляясь от работы и подземной жизни, в данный момент времени существуя только для двоих.       

***

      Сон – подобно терпкому вину, обволакивающему и влекущему в свою бездонную пучину забвения. Парит. Он парит в пустоте, лишенный всякой опоры. Словно в безмерной келье, залитой кромешной тьмой и клубящимся холодом. Феликса сковало, тело недвижно, как статуя, сколь бы ни бился он в этой невидимой клетке. Вдали мерцает крохотный, но столь ослепительный огонек, что безжалостно режет глаза. Откуда–то доносятся голоса – ни живые, ни мертвые, невесомые, будто за стеной, едва уловимые даже для демона.              Что, воистину, происходит?              Внезапно, юркий огонек вспыхивает в келье Феликса, и он обнаруживает себя в своей детской. Протерев глаза, Феликс замечает свои, казалось бы, миниатюрные конечности. Повернув голову к зеркалу, видит отражение семилетнего мальчишки. За дверью – бушующие родительские голоса, звон бьющейся посуды, и не только. Точно. Тот самый день, когда отца, как выяснилось, уволили за кражу. Мать рыдала и кричала, а он, в ответ, обрушил на неё удар и обвинения. От какофонии криков и грохота, Феликс забился в шкаф, притаившись, вслушиваясь в стихший хаос. Вскоре комнатная дверь с грохотом отворяется и в комнату вваливается изрядно пьяный силуэт в его поисках. Открыв дверь того самого шкафа, он резко вытягивает мальчика и с силой швыряет его в противоположную сторону, из– за чего мальчик больно ударяется головой об стену. Наступает тьма, а затем картина расплывается, заменяя старое изображение новым.              Сидит за столом, в кругу своей семьи. Отец, уже в очередной раз, наполняет рюмку «Соджу». Мать, затянувшись сигаретой, листает журнал, что– то бормоча себе под нос. Возле Феликса – тарелка с подозрительной жидкостью, при виде которой его желудок скручивается в узел, но он держится, не подавая виду. Поднявшись, он протягивает руку, чтобы убрать тарелку, как резкий, противный голос отца останавливает его:              – Куда собрался, щенок? Попробуй только вылить – труд матери для тебя ничто? – эхо голоса вызвало новую волну дрожи.              Феликс опустился на место, взяв ложку, и, превозмогая себя, принялся поглощать безвкусную массу. Опустошив тарелку, он вновь поднялся, поблагодарил за трапезу, поставил посуду в раковину и пулей бросился в уборную, чтобы поскорее избавить себя от этого мерзкого пойла. Из–за частого насильственного очищения желудка, к шестнадцати годам ослабевший организм Феликса отвечал острой болью, порой кровотечением, и сопровождался обмороками.              Такое повторялось с завидной регулярностью в их доме, отчего тело Феликса и выглядело столь изможденным, хрупким и болезненным. Когда–то сияющий Феликс, как недогоревшая свеча, угас.              Образ вновь сменился. Теперь он в школьном туалете, в окружении одноклассников и старшеклассников. Этот момент Феликс особенно жаждет вычеркнуть из памяти.              В тот злополучный день он случайно пролил стакан воды на короля школы и по совместительству его одноклассника, который не упускал случая над ним поиздеваться. Теперь, стоя посреди толпы, тот самый одноклассник принялся избивать Феликса за порчу его вещи. Удар за ударом, и вот уже наполовину избитый Феликс лежит на полу, прикрывая руками самые уязвимые точки, надеясь хоть как–то смягчить боль.              Тщетно.              Один резкий удар, и Феликс чувствует треск внутри. Затем – вопль, прокатившийся по всей уборной, и снова – тьма.              Это был первый раз, когда Феликс ощутил на себе боль сломанной конечности, болезненно впивающейся во внутренние органы. На сколько позволяла память, Феликсу тогда оказали первую медицинскую помощь и в тот же день отправили домой. Денег на такси у него не было и ему пришлось идти через грязные ночные переулки Сеула, в которых кишили группы любителей запрещенных и алкогольных веществ. В тот же вечер Феликс наткнулся на одну такую группу и насильно был изнасилован под множеством грязных и развратных взглядов. Тогда же ему и пришла та самая страшная мысль покончить с собой и уйти в мир иной.              На следующий день он осуществил задуманное, спрыгнув с крыши многоэтажного школьного заведения, на глазах у своих же одноклассников.              Тьма. Снова невесомость пространства.              Зачем? ЗАЧЕМ Феликсу вновь суждено увидеть прошлое? Почему ему это показывают?              – Неприятно лицезреть своё прошлое? – раздался голос из темноты, до дрожи похожий на голос Феликса. – Понимаю. Столько боли, предательства, обид, которые ты вычеркнул из своей памяти, и в итоге ты вновь окунаешься в это, лишь в пространственной форме. Чувствуешь боль, эмоции, переполняющие тебя, но ничего не можешь поделать.              – ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО ДЕЛАЕШЬ? Что тебе нужно? – выкрикнул Феликс, слыша лишь эхо собственного голоса.              Голос смеялся – противно, безумно, ехидно. Голос упивался страданиями Феликса.              – Ты, кажется, забыл. Я твоя темная сторона, Феликс. И мне нужен ты, и твоя сущность, – донеслось, кажется, прямо у уха, отчего по телу пробежала волна дрожи, а в пространстве вновь разнесся ехидный смех. – Давай, сломайся, позволь мне стать тобой. И, клянусь, спустившись на землю, я вдоволь отыграюсь на тех, кто причинил тебе боль.              Удушье.              Феликс почувствовал, как его душат. Болезненно, забирая с собой сознание и частичку его самого. Нет, он не хочет. Нужно бороться. Голос, его собственный голос пропал, он не может даже позвать на помощь. Больно, нестерпимо больно, хочется обратно к ребятам, хочется обнять их всех и вновь почувствовать то тепло. Хотя бы на мгновение.              И он его почувствовал. Тепло. Мягкое, легкое, защищающее. Удушье прекратилось, Феликс почувствовал тепло, окутывающее его. На плечах – большие ладони, сжимающие с любовью; на шее – чьи–то губы, оставляющие нежные поцелуи; на груди – чья–то голова, внимающая биению его сердца; на талии – ладони, обнимающие крепко, страстно, но любяще; а стопы ног так усердно разминались, что по телу, с каждым движением, кровь разливалась могучими волнами. Тепло обволакивало его целиком, отчего все страхи вмиг растворились, и Феликс, проснувшись, открыл глаза.              Перед ним сидели пятеро демонов. У изголовья – Чан, уложив Феликса на свою грудь, обнимая его за плечи. Справа – Джисон, изражаящий его шею дивными алыми цветами. С противоположной, левой стороны, полулежал на груди Сынмин, слушая биение его сердца, почти посапывая. Возле Сынмина, по–хозяйски обхватив талию Феликса, лежал младший демон – Чонин. А вот как раз массаж делал тот самый хладнокровный демон – Минхо, творя своими руками неописуемое волшебство.              – Как себя чувствуешь? – донесся до ушей Феликса тихий шепот Чана.              – Если хочешь, можешь еще поспать, – произнес Джисон.              – Твои конечности свело судорогой, поэтому их необходимо размять, – тихо сказал Минхо.              – Твое сердце так бешено колотилось, а теперь наконец успокоилось, – прошептал Сынмин, не поднимая головы.              – Мы волновались за тебя, поэтому Хёнджин унес тебя в более подходящее место, – глядя на дезориентированного Феликса, ответил на его немой вопрос Чонин.              Все затаили дыхание, ожидая ответа Феликса. По его потухшим черным угольным глазам, по сухим раздраженным губам, которые Феликс часто кусал во сне, по оттенку его кожи, которая была и не молочно–белого, но и не нежно–телесного оттенка, было видно, что его демоническая сущность боролась с ангельской, и, судя по всему, проигрывала свету, что могло привести к гибели.              – Мне снился сон, – начал тот. – Там был тёмный я, он хотел мою сущность, запугивал меня, показывая моменты из жизни. Но, когда я почувствовал вас и ваше тепло, всё вмиг прекратилось, – закончив свое повествование, по щекам невольно покатились горячие слезы, которые Феликс настойчиво пытался стереть, тем самым раздражая свою кожу.              – Ну же, маленький. Больше тебе нечего бояться. Ни одна негативная энергия не потревожит тебя, – крепче обняв демона, Чан начал покачивать Феликса из стороны в сторону.              – Я боюсь, – признался Феликс. – Я боюсь не вас, я боюсь нового себя. Это преображение, новая сущность, новые познания – мне кажется, оно сдавливает меня изнутри.              – Это естественно, – мягко прошептал Минхо, его пальцы продолжали свою целительную работу, – чтобы вкусить тьму, нужно познать истоки её сущности, а для этого нужно избавиться от света.              Чан, чья рука ласково гладила его волосы, добавил:              – Свет – это прошлое, связывающее тебя с настоящим и не собирающееся тебя отпускать, но невозможно существовать в месте, где никогда не светило солнце, – шептал старший, чувствуя немое согласие младших. – Давай, пташка, закрывай свои прекрасные глазки и вкуси тьму, почувствуй её защиту, её безграничье и ничего не бойся. Мы с тобой, мы рядом.              Феликс закрыл глаза, позволяя словам Чана, подобно живительной росе, пропитать его иссушенную душу. Образ себя, разбитого и потерянного, начал рассыпаться, уступая место более ясному отражению, в котором отражались не только пройденные страдания, но и обретенная сила. Он ощущал, как корни этой новой сущности, питаемые их любовью, прорастают глубоко, сплетаясь с его собственным существом.              – Я… я чувствую это, – выдохнул Феликс, открывая глаза, в которых теперь полыхал новый огонь, – Я чувствую, как становлюсь… больше. Не тяжелее, нет. А шире. Словно горизонт расширился, и я вижу куда дальше.       Джисон, чье дыхание овевало его кожу, улыбнулся, отчего его глаза сверкнули, как два изумруда. – Именно так. Ты рождаешься заново. И мы будем рядом, на каждом шагу этого нового пути.       

~~~~~~~~~ ~~~~~~~~~ ~~~~~~~~~

      Снова чернильная завеса горизонта. Невесомость, но вместо звенящей пустоты – пульсирующая, всепоглощающая благодать, что разливалась по жилам Феликса, словно расплавленное золото. Свет, небесное знамение, истлел дотла в его теле, не оставив даже призрака воспоминания. Его место заняла бездна, густая, непроглядная ночь, объявшая его, как саван вечности.              Взмах руки – и перед Феликсом, во весь рост, предстало зеркало. Вглядевшись в своё отражение, он коснулся стекла, и оно, словно ненасытная пасть, поглотило его в свою бездонную пучину. Началась трансформация самой души.              Сущность, казалось, вот– вот рассыплется под напором безмерной мощи, но он ощущал прикосновения, точно лепестки роз, слышал шёпот, подобный змеиному шипению, чувствовал поцелуи, жгучие, как пламя Геенны, и страх, этот древний цербер, рассыпался в прах.       Он не страшился рвущихся изнутри душераздирающих воплей, что эхом отдавались вокруг, не боялся самой тьмы. Ибо он и стал тьмой. Черные руны, истерзанные на его шее, вспыхнули багровым заревом, возвещая о полном, триумфальном венце преображения демонической сути Феликса. Его аура, прежде лишь робкий намёк грядущей грозы, теперь рвалась наружу, подобно бушующему океану, вздымая волны безумия в умах тех, кто застыл в трепете в этой залитой мраком обители, и тех, кто простирался далеко за её стенами.       

В замке. Возродился. Новый. Верховный. Демон.

      Когда Феликс вновь распахнул глаза, демоны издали облегчённый вздох, узрев вернувшийся алый отблеск, что теперь сиял ярче прежнего, как зловещее око, манящее и соблазняющее их до исступления. Губы, прежде иссохшие, как пустыня, теперь налились дьявольской, манящей полнотой, вызывая голод, достойный проклятых. А кожа, наконец, обрела тот самый молочный, мерцающий оттенок, подобный лунному свету, достойный истинного владыки преисподней.              

~~~~~~~~~ ~~~~~~~~~ ~~~~~~~~~

      – Ты – само воплощение ужасной красоты, – воскликнул Хёнджин, вбежав в комнату вместе с Чанбином, словно ведомый дьявольским обаянием Феликса. По их растрепанному виду было видно, что их оторвали от самой интересной части.              Взобравшись к ребятам на постель, демоны образовали подобие круга, центром которого стал Феликс. Он тяжело дышал, еще не оправившись от трансформации, и внутри бушевал целый океан эмоций, ощущений и чувств. Чанбин, видя это, незаметно выпустил энергию, стремясь успокоить бурю, рвущуюся в душе того.              – Скоро судебное заседание, лучше бы Феликсу остаться в комнате Хёнджина, – пробормотал Чанбин, в его голосе звучала едва уловимая тревога.              – Я приду. Хочу лично взглянуть ему в глаза, – спокойно ответил Феликс, вглядываясь в собеседника своим низким, сводящим с ума голосом. В его словах звучала решимость, граничащая с отчаянием.              – Что ж, я пытался, – наигранно подняв ладони в знак капитуляции, произнёс Чанбин, принимая неизбежное.              – А мне так лень куда–то идти, может, не пойдём? – подал голос Сынмин, картинно зевая. Его слова вызвали взрыв смеха, но за этой шуткой скрывалось и облегчение, вызванное временным затишьем в надвигающейся буре.              – Если мы не появимся в зале суда, тогда суд посчитают всего лишь формальностью, а Чонгук совершил тяжкое преступление, – прошептал Чонин, сидя возле Сынмина, заставляя того открыть глаза и смотреть на себя.              – Нам пора в зал, нужно разобраться с документами и еще найти полное досье на Чонгука, как все будет готово мы вас позовем, – оповестил всех Минхо, поднимаясь со своего места, он ненадолго приблизился к Феликсу и легко поцеловал его в губы. Затем он посмотрел на Чана и получив кивок, он перенесся уже в нужную комнату.              – Отдыхайте ребята, скоро все это закончится, – произнес Чан, даря всем нежную улыбку и подобно Минхо он растворился в пространстве, оставив после себя одно ощущение своего присутствия.       

***

      В зале, где престол терялся в хаосе свитков, переписанных миллиарды раз, царило безумие, продиктованное судьбами подданных. Каждый лист – трепетная исповедальня, вскрывающая путь существа: от первого вздоха под солнцем, сквозь тернии бренной жизни, до роковых деяний, что влекут в бездонный Ад.              Не смыкая глаз, словно червь, грызущий старинный фолиант, Минхо бился в лабиринте этих бумажных гор, выискивая среди всеобщей сумятицы тот единственный, что терзал его покой, как назойливая муха – свет.              И вот, разгребая очередную лавину свидетельств, он нашел его:              Имя: Чон Чонгук       Дата рождения: 1 сентября 1997       Место рождения: Пусан, Южная Корея       MBTI: INTP (Ученый)       Рост: 178 см       Дата смерти: …       Место смерти: …       Причина: …       Приговор: … (Направление в Ад)              Каждая строка, проглоченная Минхо, выстраивалась в безупречную логическую цепь. Чон Чонгук, некогда ценный служитель при короле, на удивление всех безропотно принял смену обязанностей, но его деяния теперь клеймили его репутацию, подобно черным тучам.              Рядом с Минхо, в мучительной драме сомнений, кружил Чан, вспоминая каждый момент работы Чонгука. Этот вечно витающий в облаках демон, еженедельно приносивший восковые печати для Чанбина, а также служивший проводником для грешных душ до прибытия Феликса, как вдруг начал вести себя до жути странно. Неуловимые, долгие взгляды в сторону Чанбина во время рабочего дня, заставлявшие Чана по нескольку раз окликать его. Затем – визиты в тронный зал под предлогом рабочих нюансов, сопровождающиеся зияющими ошибками в документах, и всегда – неизменное:              «– Ой, ну я же не специально…» – вечные отговорки Чонгука, будто иглы, кололи Минхо, вызывая вспышки ярости, в то время как самого Чонгука они, казалось, лишь забавляли, как змея – своей собственной хитростью.              С тех пор от Чонгука не было ни звука, лишь эхо потерянных дней, вплоть до последнего случая с Феликсом.              Теперь же, низвергнутый на колени перед Правителем Ада, Чонгук был лишен права поднять взор на повелителя, до тех пор, пока окончательный молот приговора не обрушится на него. Рядом, словно каменные изваяния, стояли стражи, стерегущие каждое его движение и каждый жалкий вздох грешника.              Изучив найденный документ, сопоставив все выявленные нарушения, что кричали о вине, Минхо берет в руки чистый лист, выводя своим идеальным почерком пару строк, затем отрывается от своего места, и, повернувшись к Чану, протягивает ему лист бумаги с одним единственным, смертоносным предложением:              "Выпороть двадцатью ударами и скормить грешную душу Церберу, чтобы остальным неповадно было" – было написано на том самом листе.              – Минхо~я, двадцать ударов для такого проступка – плевок в лицо правосудия, – прошептал Чан с ехидной усмешкой, взгляд его метался между текстом и Минхо, словно пойманный мотылек.              – Чан~и, двадцать ударов плетью, подарком тебе в честь завоевания Верхдраа՛ля – той самой неукротимой сущности, что пришлось приручать столетиями. И то лишь за его мелкие ошибки во дворце, – стоя около Чана, Минхо начал разминать затекшие конечности, он продолжил. – Это моё персональное клеймо для его наказания, а ведь нас семеро, кто жаждет справедливости, – довольный собой кот положил руку на плечо Чану, заглядывая в его алые глаза, что в темноте тлели, словно угли.              – Ты прав, тогда, передам его ребятам, пусть впишут свои пожелания, и можно приступать к… – хотел было закончить он, но резкий всплеск ауры, словно предчувствие битвы, нарушил тишину. В дверях стояли верховные демоны короля, от которых исходил холод, предвещающий неминуемую гибель. Чанбин, Хёнджин, Джисон, Сынмин и Чонин.              – Мы уже на месте, Хён, можно обойтись и без лишней чернильной волокиты, – перебил его Джисон, ведущий за собой всех остальных.              «– Феликса с ними нет, значит он придет позже» – подумал про себя Чан, глядя на подходящих к нему демонов.              Одетые с иголочки, с холодными, тяжелыми взглядами, они обошли стражу, не удостоив Чонгука и единого внимания. Подозвав к себе секретаря, Минхо приказал дьяволице немедленно созвать королевский совет и привести в тронный зал каждого подданного, от самого старого до самого юного чертенка.              Судный день в Аду сопровождался удушающей аурой, отчего даже Рай замирал, вслушиваясь в происходящее в пучине тьмы Ада.              Когда тронный зал наполнился всей нечистью, служившей при дворе, словно муравьями, собравшимися вокруг связанного Чонгука, выставленного напоказ, Чан воссел на свое законное место и отдал приказ начать судебное разбирательство, зачитывая весь собранный материал о Чонгуке, от его зарождения на земле до последнего вздоха.              – Это недопустимо, ваше величество, Чон Чонгук – самый трудолюбивый демон наших душ. Если его наказать, кто же возьмет на себя тяжесть его непосильных земных дел? – начала первая сторона Совета, стремясь оправдать деяния Чонгука и вызволить его из цепких лап закона, ведь именно он был тем, кто тайком наполнял их кошельки золотом из королевской казны, словно хитрый лис, приносящий курам яйца.              – А вот сторона закона Ада считает Чон Чонгука виновным по трем статьям королевского кодекса, ваше величество. Статья семь – один – девять гласит: полное подчинение возложенным обязанностям – свято для королевского персонала. Статья восемь – три – пять: освобождение заточенного объекта без приказа повелителя – смертный грех. И наконец, статья девять – девять – девять: попытка нападения на демона, принадлежащего самому повелителю – путь в никуда. Наша сторона желает провести незамедлительную экзекуцию для Чонгука, ваше величество, – изрекла противоположная сторона, подобно падающему камню.              В зале раздался гомон голосов, словно рой пчел, возбужденных близостью меда. Кто–то спорил, кто–то кричал, кто–то жаждал смерти, а кто–то умолял о помиловании. Верховные демоны короля, смотря на это с далека, словно сторонние наблюдатели, не испытывали ничего, кроме желания поскорее закончить этот фарс и вернуться к Феликсу, который ждал их в своей комнате.              Вдруг колоссальные врата тронного зала распахнулись, и в проеме застыла удушающая аура, словно ледяной кулак сжавшая горло каждого, превратившая всех в застывшие изваяния, обращенные к разверзшимся вратам. Там стоял Феликс. Демон Феликс. Его глаза–бусины пылали ярче раскаленных угольев, а черные одеяния, словно сама бездонная ночь, ниспускались на него, подчеркивая его безмолвное, абсолютное главенство среди приближенных самого Повелителя Демонов. Феликс. Тот, чье одно появление могло заткнуть любому присутствующему в этом огромном зале. Он вошел в зал, его походка – легкая, уверенная, будто он ступал по облакам, – приблизила его к трону, под аккомпанемент шепота, что змеился по залу.              Проходя мимо Чонгука, Феликс едва склонил голову в его сторону, но не опустил ее, давая понять свое положение в этом проклятом царстве. Чонгук же застыл в немом изумлении, ибо, по его данным, этот "ангел" должен был совершить подмену с собственным отражением, а затем атаковать одного из верховных, что сулило ему либо изгнание, либо вечное заточение в холодной темнице.              – Так это он, демон, о котором вы мне поведали? – раздался голос Феликса, низкий, бархатный, словно шелк, скользящий по стеклу. – Такой хрупкий мальчик, разве можно наказывать его во всей суровости? – в его словах звучала фальшивая жалость, но в глазах плясало явное веселье от этой абсурдной комедии.              В зале зашептались. Кто– то нашептывал о верных словах мальца, о том что он поможет избавить Чонгука от казни, кто– то, наоборот, считал Феликса неуместной фигурой, не имеющей права быть в таком месте, в такой час, но видя приближения верховного демона, все стороны моментально замолчали.              – Не стоит жалеть того, кто причинил тебе вред, моя маленькая радость, – приблизившись к Феликсу, Хёнджин, обнял его за талию, словно демонстрируя всем присутствующим, и в первую очередь Чонгуку, что Феликс – драгоценный камень в короне верховных демонов Правителя Ада.              – И что же решил его величество? – Феликс повернул взор к Чану, хищно улыбнувшись, и проследовал вслед за Хёнджином к трону, на котором восседал сам Чан. Хёнджин усадил Феликса на колени Чана, а сам устроился подле трона, рядом с Джисоном, подобно верному стражу у своего повелителя.              – Раз пострадавший сам явился на заседание, то ему и зачитывать приговор, – прогремел бас короля, рассекая пространство, словно удар грома. Начиналась самая завораживающая часть адского спектакля.              Секретарь, держащая в руках оглашение – тот самый листок, в котором еще совсем недавно было написано пару строк от руки Минхо, теперь же он был заполнен огромным текстом, подобный древнему манускрипту мудрости, – преподнесла его к трону, вручая Феликсу.              – Итоговый вердикт, – начал читать Феликс, и его голос, усиленный эхом зала, заглушил все остальные звуки, превратившись в единственный источник слов. – Виновный Чон Чонгук, за нарушение королевского кодекса по трем статьям, за попытку нанесения вреда собственности самого Правителя Ада, привлекается к самому суровому наказанию из всех, что знает Ад. Ему будет нанесено двадцать ударов плетью, после чего его внутренности будут отданы на растерзание псам, конечности отрублены и брошены на территорию Гвада, а голова, лишенная туловища, повешена на границе Ада и Рая, для наглядной демонстрации тем, кто попытается нанести вред верховным демонам, принадлежащим самому Правителю Ада. – Феликс огласил конечный вердикт, скрепленный подписями верховных демонов и самого короля, что означало его немедленное вступление в силу, словно неотвратимый приговор судьбы, без права на пересмотр и помилование.              Когда слова замерли, Феликс сглотнул, и его словно парализовало. Горло сдавил комок, а руки, словно осенние листья на ветру, мелко дрожали. Он повернул голову к Чану, и в его глазах мелькнул немой вопрос, кричащий от ужаса:              «– Зачем так жестоко?» – он хотел озвучить свой вопрос, но ответ прозвучал прежде, чем он успел произнести хоть слово.              – Наказания за нарушение королевского кодекса – беспрецедентно жестоки, Феликс, не стоит терзаться за него. В конце концов, он знал, на что шел, и даже не пытается это отрицать, – голос принадлежал Минхо, который подошел к ним. – Думаю, тебе стоит вернуться в комнату Хёнджина, пока мы здесь со всем разберемся. Джисон и Чонин сопроводят тебя и составят тебе компанию, – в его голосе проскользнули нотки похоти.              Феликс мгновенно ощутил, как его охватывают руки демонов по обе стороны, как они обнимают его за талию, – и они удаляются из тронного зала под множественные взгляды всех присутствующих.              Покидая зал, они слышали раздирающие вопли, ведь после их ухода наказание последовало незамедлительно. На глазах у всего двора Чон Чонгук подвергся двадцати ударам плетью, его демоническая сила была сломлена, кости и внутренности вырваны. Кровавое месиво рекой разлилось по полу, оставляя багровые пятна. Голова. Полетела. С. Плеч.              Закончив, придворным было велено убрать это безобразие и вернуться на рабочие места.              За всю историю Ада это было самое жестокое публичное наказание смертью. Никто не мог произнести ни слова, в глазах каждого застыл образ казни, в ушах звучали вопли, крики и рев. Но никто не посмел остановить исполнение приговора.       

***

      Шаги эхом отзывались в каменном сердце замка, сопровождаемые несмолкаемым хором стонов грешных душ, скованных его вековыми стенами. Но даже этот адский хор не мог заглушить нить желания, связавшую двух демонов с прекрасным существом, что плыло впереди легкой, манящей походкой по протяженному коридору. Черная ткань обтягивала его стройные бедра, каждый изгиб пробуждал в их крови древний яд, разливающийся по венам с обжигающей силой.              Достигнув покоев Хёнджина, терпение младшего демона, Чонина, иссякло. Он подхватил Феликса, будто легкое перышко, и, перекинув через широкое плечо, властно распахнул двери, врываясь в комнату. За ним, с усмешкой, последовал старший демон, Джисон. Он наблюдал за порывом младшего, не припоминая, чтобы тот когда– либо терял самообладание так стремительно. Видимо, Феликс действительно стал их завершением, той недостающей частью, что сводила с ума. Закрыв двери, дабы уединение их не было нарушено, Джисон, с той же легкой, но хищной грацией, обошел огромную кровать. Достигнув изголовья, он уселся, подхватил Феликса и уложил его себе на грудь, к самому сердцу.              Покрасневший Феликс, теряя нить реальности, не жалел ни о чем и не пожалеет. Его взгляд, влекущий, полный неведомой силы, проникал в самые глубины душ грешных верховных демонов, подчиняя их своей воле. Чонин, со стремительностью и точностью обреченного, рвал лоскуты черной ткани, не заботясь о них, от чего по полу разлетались некоторые детали его наряда, в том числе и пришитые драгоценные камни. В моменты близости в Чонине всегда пробуждалась первобытная дикость, и только один демон, Чан, мог её укротить. Теперь же Джисон сгорает от желания увидеть, справится ли с ним Феликс.              Справится. Не только справится, но и подчинит себе безоговорочно. Наконец, покончив с одеждой, Чонин приступает к окрашиванию тела демона, с головы до пят покрывая его горячими поцелуями, после которых на теле точно останутся багровые пятна.              Пока Чонин погрузился в своё излюбленное занятие, Джисон уже смело завоевал территорию – его поцелуи, словно дротики, находили дорогу к задней части шеи, нежно касаясь ушных раковин. Он ласково вылизывал одно из них, пробуждая в Феликсе, хрупком на вид, но пылающем голоде демоне, волну неистового наслаждения. Голова его кружилась всё сильнее, уносимая вихрем ощущений.              Для себя он заметил, что ни один из них не трогал его без разрешения, но они и не позволяли делать это самому, пристально наблюдая за стоячей эрекцией.              В комнату, раскаленную от жара, ворвался властный шлейф прохлады и свежести, предвещая появление новых гостей.              В одно мгновение Чонин, словно вырвавшись из объятий Феликса, устремил на них свой взгляд. Это были все остальные демоны. Их голодные глаза, пылающие предвкушением, наблюдали за каждым движением Чонина и Джисона, в то время как их слух упивался сладостными стонами Феликса, что терзали рассудок.              – Ого, так пир начали без нас? – первым, сбросив чары созерцания, произнес Минхо, медленно приближаясь к огромной кровати.              Словно единым порывом, остальные последовали за ним. Комната наполнилась глухим, первобытным рыком, исходившим из глубины груди Чонина, – звуком хищника, готового защищать свою добычу. Заметив это, Чан безоговорочно двинулся к нему. В его глазах, вновь вспыхнувших голодной жаждой, отражался Чонин. Чан внимательно оглядел его лицо, изможденное испариной, обвел взглядом покрасневшие, манящие губы. Улыбка, полная тайного знания и властного желания, тронула его губы. Затем, с неслыханной вкрадчивостью, он схватил Чонина за тонкую шею и прошептал голосом, низким и обволакивающим, как бархатная ночь:              – Лисёнок, держи себя в руках, пока папочка не разгневался, – произнес он, лаская языком его тонкую скулу. Уловив в ответ лишь кроткое смирение, он ослабил свою хватку.              – Восхитительно, – констатировал Хёнджин, наблюдая за развернувшейся перед ним сценой на ложе, словно за ожившими персонажами с полотна, написанного его собственной рукой.              Они с замиранием сердца следили, как Феликс погружается, практически растворяется в бездонной пучине похоти, страсти и любви. Как сильные руки сдерживают его порыв, не позволяя ему совершить ни единого действия без их дозволения.              Разнеженный страстью, Феликс и не заметил, как внутри него уже размеренно двигались два длинных пальца, заботливо поглаживая его изнутри, не позволяя причинить боль. К его ноющей от возбуждения груди буквально присосались Сынмин с Чанбином, поочередно покусывая и вылизывая его соски. Чан и Минхо же, объятые его роскошными бедрами, оставляли следы от сильного сжатия, а при особо сильном укусе – багровый отпечаток своих зубов, словно клеймя его.              От особого движения пальцев Феликса словно окатило током. Он громко застонал, не в силах выдержать сладкой пытки, и наконец достиг яркой кульминации, в глазах его засияли самые яркие звезды. Но это был ещё далеко не конец.              Приподняв Феликса, Хёнджин перевернул его в новую позу, отчего его трясущиеся колени слегка теряли равновесие, пока их не стали удерживать крепкие руки Минхо и Чана.              – Ты прекрасен подобно самому жестокому греху, прелесть, – шептали ему на покрасневшее ушко. Подняв голову и открыв глаза, перед Феликсом сидел всё тот же Джисон, что смотрел с глубокой любовью в ответ, а затем Феликса наконец притянули в самый волшебный поцелуй, на который он без ропота ответил взамен.              Почувствовав на бёдрах знакомые длинные кисти рук, принадлежащие демону искусителю, Феликс чувствует лёгкие удары, приходящиеся на его покрасневшие ягодицы, а затем что– то большое и до разврата твёрдое упирается в него.              Войдя одним резким движением Хёнджин, выбивает из Феликса высокий, прерывистый стон, символизируя о готовности Феликса принять что угодно.              «Мелкий развратник, – шелестел Хёнджин, задавая тот самый, сбивающий с ног темп, – строишь из себя невинность, а сама в тебе – до жути голодная чертовщина».              Сладкие, надрывные стоны рвали воздух просторной комнаты. Те, кто предавался глубокой страсти, были подобны актерам на сцене, а остальные – зрителями, завороженно следящими за разворачивающейся драмой, словно за самым захватывающим представлением, билеты на которое раскуплены до последнего места.              Склонив голову на плечо Джисона, Феликс, поддавшись общему настроению, начал осыпать поцелуями его шею. От его ласковых прикосновений, где–то совсем рядом послышались тихие, чуть возмущенные голоса, но их быстро поглотили громкие, влажные шлепки тел, сливающихся в едином порыве.              – Он так прекрасен, Чан, почему мы не забрали его себе раньше? – Чонин скулил, опьяненный сладостной энергией, исходящей от сплетения двух тел.              – Чонин, ты как ребенок, у которого отняли конфету, – Сынмин, сидевший рядом, притянул младшего к себе, лаская его волосы. Он переплел свои пальцы с пальцами Чонина и протянул их к телу Феликса, корчащемуся в агонии страсти.       – Посмотри на него, разве он не прекрасен? – прошептал Джисон, смотря на ребят, чувствуя горячие губы и опаляющее кожу дыхание Феликса на себе.       Потеряв рассудок, Феликс, в пучине размытых образов, отстранился от Джисона. Его взгляд метнулся к остальным, чувствуя их прикосновения на своем теле. Затем он повернул голову в противоположную сторону, в сторону, где сидел Чанбин и ухватив его за широкую шею, он буквально впивается в его губы, но ему не позволяют вести, сразу показывая своё совершенство в цепи глубокого разврата.              Долгие шлепки тел наконец стали более прерывистыми, сигнализирующие скорую кульминацию. Хёнджин, чьи резкие движения буквально отключали разум, теперь немного сократил свою скорость, входя глубоко внутрь и в конце концов остановившись, он кончил внутрь Феликса с протяжным стоном, дарующим долгожданное освобождение.              Отстранившись, Хёнджина увлекают в крепкие объятия два тела, сидевшие до этого позади них. Феликса же утягивают на колени до этого полу лежащего Джисона.              – Привет сладкий, готов ко второму заходу? – усмехаясь, Джисон смотрел на размякшего после второго оргазма Феликса, выжидая, скажет ли тот что– нибудь. Но тот молчал, поэтому Джисону пришлось его чуть– чуть наказать в виде слабого шлепка по мягкой половинке. Услышав звонкий стон, Джисон звонко захохотал и поцеловав Феликса в алую от жары щеку, принялся входить в мягкое и разнеженное кольцо. Войдя полностью Джисон и Феликс сливаются в одной симфонии сладко– звонкого стона после чего Джисон держа невесомого Феликса начал движение.              Феликс чувствовал Джисона не так сильно, как это было с Хёнджином, но благодаря позе, ощущения были такие же сногсшибательные.              – Интересно, сможет ли малыш принять сразу двоих? – прозвучал тихий вопрос, после которого все в комнате начали представлять новые эпизоды этого разврата и откровенно стонать от желания.              Руки Феликса, не зная, куда им деться, нашли успокоение в волосах ближайшего Сынмина. Одно неосторожное, но полное трепетного желания движение – и Сынмин оказался притянут ближе, к нему и к Джисону. Оказавшись в такой близости, Сынмин встретился взглядом с глазами Феликса, в которых плескались неуёмные, нежные чувства, словно бушующее море, накрывающее его с головой. Он перевел взгляд ниже, к губам Феликса, ещё горячим и припухшим от недавних поцелуев, и в ту же секунду его охватило жгучее, непреодолимое желание отведать этот сладкий, манящий вкус, стать частью этой всепоглощающей страсти.              Сынмин никогда бы не признался никому в своих чувствах, но впервые его сердце дрогнуло ещё при первой встрече, когда Феликс был ангелом. Теперь же, когда прошлое не держало его в своих цепких объятиях, ничто не могло помешать исполнить давнее желание. Ухватившись за плечо Джисона, словно за спасительный якорь, Сынмин прильнул к губам Феликса. Это был не страстный поцелуй, не борьба за власть, а скорее нежное исследование, трепетное прикосновение, пробующее вкус, впитывающее мгновение.              Комнату огласил приглушенный смех, вызванный этой манящей картиной. Но демонические сердца жаждали иного – греха. В этот миг за спиной Феликса, словно тень, возникает Чонин, его пальцы ласкают изгибы прекрасной спины, что движется перед ним. Феликс, поначалу не придавая этому особого значения, ощущает нарастающее напряжение позади. Он уже готов произнести слово, но его лицо резко поворачивают, а губы впиваются в чужие. Теперь он пьянеет от поцелуя самого старшего демона. Чана. В глубоком прошлом, в тронном зале, среди пыльных свитков, их последний поцелуй был мимолетным, украденным мгновением, навеянным ворохом бумаг.              Губы, полные и манящие, так естественно прильнули к нему, что все ощущения, сосредоточенные на движениях Чонина, растворялись без следа. О, как искусно Чан умел властвовать над своими мальчиками! В этом он находил извращенное наслаждение.              Когда Чан отстранился, Чонин уже закончил растягивать Феликса под напором еще и двигающегося Джисона. Показав жест Джисону, дабы тот притормозил, Чонин начал медленно входить в Феликса, тем самым наполняя его до предела. Глубокие стоны Феликса вновь наполнили комнату, а картина была столь развратной, что невозможно было сдержать улыбки.              Остановив движение трое демонов, пытались прийти в чувства, которые нахлынули на них подобно лавине. Отдышавшись, Джисон и Чонин продолжают свое движение внутри хрупкого демона, отчего его живот выпирал в такт движения демонов, что не скрылось от внимания остальных. Дотронувшись, Чан прекрасно ощущал своих мальчиков. Но одновременное движение через определенное время сбивается с ритма и Чонин берет ситуацию в свои руки. Он начинает двигаться резче Джисона, тем самым приближая всех к яркому оргазму. В конечном счете их троих накрывает, и если Джисон успевает вытащить и излиться на тонкую талию Феликса, то Чонин смешивает свое семя с семенем Хёнджина.              С облегчением выдохнув, Феликс пал в новые руки. То были руки Чана, что крепко обняли демона, прижимая к своей груди и бережно укладывая на кровать.              – Что… Еще не… все, – с трудом переводя дыхание, прошептал Феликс, приходя в себя.              – Если не готов, можем отложить до завтра, – отозвался Чан, его голос звучал словно шелк.              – Грех отказываться от запретного плода, – усмехнулся Феликс, его пальцы скользнули по рельефному торсу Чана, вызывая у того глубокий, томный вздох.              – Пташка слишком уж нарывается, – промурлыкал Чан, его бархатистый голос щекотал и будоражил одновременно.              – Я всегда любил риск, – выдохнул Феликс, его глаза горели предвкушением. Он чувствовал, как пульсирует кровь в жилах, как сердце бьется учащенно, словно пойманная птица, рвущаяся на свободу. Чан, словно уловив перемену в его настроении, мягко приподнял его голову. Их взгляды встретились. В глазах Чана зажегся огонь желания, такой же неудержимый и бурлящий, как и в душе Феликса.              Уложив Феликса на бок, словно драгоценную вазу, Чан освободился от остатков своей одежды, обнажая тело, закалённое в битвах, как сталь. С особой, почти священной осторожностью, достойной жреца, вступающего в тайный храм, он вошел в него, одну ногу закинув на свой тренированный торс, подобно горному орлу, парящему над бездной. Его движения были плавными, нежными, словно танец теней, исполняемый под бархатным пологом ночи, где каждый вздох ветра шепчет тайны. Он входил полностью, а затем выходил на половину, оберегая Феликса от острых пиков боли, подобно кораблю, плывущему по спокойному морю.              Феликс постанывал, его разум пребывал в эйфории смешанных чувств, сплавленных с усталостью – словно души, мечущиеся между адом и раем. Когда же Чана достигла вершина наслаждения, и он, подобно грому, слегка ускорил свой ритм, Феликс вновь увидел россыпи звёзд, освещающих его внутреннюю тьму, и начал проваливаться в сон, словно камень, падающий в бездонный колодец. Последнее, что он чувствовал, – это руки, несущие его, как ценный груз, по всей видимости, в сторону ванной комнаты. Затем его окутало слегка обжигающее, влажное тепло, подобное объятиям загробного мира, отчего тело его стало ещё более податливым, а также он ощущал несколько пар рук, что бережно обтирали и поддерживали его тело.              Переодев Феликса в рубашку, словно спасительный саван, затем бережно уложив его в кровать, вновь заправленную, демоны расположились вокруг мирно посапывающего демона, подобно стражам, охраняющим сокровище, и тоже, наконец, смогли спокойно окунуться в пучину ночи, где их ждали сладкие и впервые по настоящему спокойные сны.       

***