Чеховское ружье (и остальные части русского тела)

      Хан опускается напротив, до неприятного внимательно заглядывая ему в глаза.       — Расскажи мне, — простые слова приказом давят на глотку. — О нем.       Он мог бы спросить о чем угодно. О военных базах, звездных картах, кодах доступа или стратегических объектах. Но Хан спрашивает только о Джеймсе Т. Кирке.       Чехову жаль, Чехову правда очень-очень жаль, что он много что может рассказать.        — Какая… Прелесть, — перебивает его Хан, почему-то вовсе не довольный. Чехов щурится и распинается с еще большим запалом. Теперь уже от души.       Ну, распинался. По крайней мере до того момента, как Хан проламывает кулаком панель, оставляя ее уязвлено искрить. Вот уж точно, за чужие грехи время смут карает тех, кто грехов не совершал… Повышенная понятливость вынуждает Павла захлопнуть варежку до лучших времен.       Какое-то время они молчат — и, по мнению бравого офицера, это очень даже хорошо. Потом Хан снова меняется в лице (он и раньше был остропсихозным, но годы выживания в пустынных бурях, видимо, окончательно вытравили из его души человечность, а из головы — подобие адекватного восприятия мира). Чехов уже даже не удивляется. Он думает о том, что этих мозговых червей точно придумали не в России.       — Время общей службы так сплотило вас… — зачем-то заходит издалека этот травмированный. Павел смотрит ему где-то ровно между правой и левой и транслирует в мысли белый шум. — Все еще команда, да?       Чехов кивает, но только потому, что вообще не понимает, к чему тот ведет. (Тяжело спорить).       — Капитан всегда несет ответственность за своих подчиненных, — поучительно улыбается Хан и пускает ладони русскому на плечи. Чехов в чистом человеческом желании скинуть это с себя нахер ведет плечом. Безрезультатно, конечно. Сулу, когда он рассказывает о пополнении в оранжерее, перебить и то было бы проще, чем заставить этого индейца отвязаться. — Я помню его храбрую готовность пожертвовать собой. Больше, чем разорвать его тело…       Он наклоняется, и Чехову ну прям давит этот хановский шлюший вырез.       — Я хочу разорвать его душу.       Павел не спрашивал. Павел рулевой по своей сути, а не корабельный советник, ему эта информация вот вообще зачем? Но этим злодеям разве объяснишь, что выслушивать их злобные планы это тот еще труд? То-то и оно.       — Кэптин крепкий, — говорит Чехов, больше просто из желания возразить, чем из желания правда превращать эту дичь в диалог.       — Я тоже. Был.       Весомо. Но Чехов связи все равно не видит. Особенно когда наглая рука подозрительно знающе избавляет его от куртки. Хотя чему удивляться? Болтающаяся у этого горе-завоевателя дельта на груди и так о многом говорит.       Не сказать, что Павел не понимает, что Хан имеет ввиду. Возможно, ему хотелось бы. Возможно, он даже попытался, если бы не излишняя откровенность мутанта. Все генномодифицированные страдают словесным недержанием? Или это тоже одно из последствий заточения? Чехову все равно, но мыслями можно хотя бы развлекаться, и не думать о том, как Хан развлекается с застежкой его штанов.       — Я возьму тебя, хотя ты и не дотягиваешь до моей женщины.       — Возможно, потому что я не женщина.       «И вообще, шутки про рост — это низко», не успевает продолжить Чехов, потому что Хана перемыкает раньше.       — Молчать! — с пол оборота заводится тот, замахиваясь дрожащим кулаком. Чехов делает вид, что не боится побоев, потому что русские ничего не боятся. — Но ты прав. Это слишком просто…       Он не ударяет, только впивается пальцами в щеки и поворачивает на себя. Фу ты. Лучше б ударил.       — Вряд ли доблестный офицер звездного флота сломается от роли благородной жертвы, принявшей удар на себя… Она же вам так знакома, да? — тянет рот в улыбке, чему-то ужасно радуясь. Чехов и раньше восторгов не испытывал, но по мере этого монолога ему становится только все более не по себе. — Я лишу тебя этой ширмы.       Павел растирает красные полумесяцы от его ногтей на своих скулах, пока Хан сбрасывает с себя свои тряпки. Учитывая крой, так он начинает выглядеть только приличнее.       — Посмотрим, сможешь ли ты вернуться к своему капитану, выдрав его старого друга, — в этот раз он касается его лица бережно, даже почти что нежно. — Искренне этого желая.       Нет-нет, это как они к такому вообще пришли?! Хан, конечно, сразу начал с угроз червями, но вот так было правда немножечко слишком.       — Ты себя переоцениваешь, — говорит он единственное, что может сказать. Ну честно, он не может даже всерьез задуматься о таком исходе.       Хановская уверенность в противовес пугает.

***

      Ему приходится признать за Ханом причины быть таким уверенным, когда последний диктатор натягивается своей задницей на его член. Позорно твердый. Как же так вышло?!       Ну, Павел просто не ожидал, что старик стиснет его мягкий член своей грудью. Совсем не мягкой, вообще-то. Сейчас Чехов готов заявить, что встал у него чисто от ахуя! Тогда он был мало на что способен.       Жаль, что по лицу Хана: заранее растянутому улыбкой победителя, вспотевшему и кажущемуся моложе от поддернувшего скулы румянца, совершенно невозможно понять, порадовал его Чеховский задор или все же оскорбил. Павлу бы, например, не понравилось знать, что у какого-то мужика на него так легко может встать. Но кто их, этих индейцев доисторических знает? Может, у них это за почет.       Хан горячо и влажно дышит на головку, и Чехову как-то плохеет. Хотя, судя по лицу, Хану тоже… А, нет. Это он себя рукой сзади приходует. Очередное лишнее знание печально отравляет русское сознание.       Влияние ли это его генной модификации или просто отсутствия какого-либо уважения к цельности тела, но справляется диктатор быстро. И, не теряя времени, заменяет грубоватый кулак ничуть не более гостеприимной задницей.       Павел тяжело охает и цепляется за чужие бедра. Как минимум потому, что индеец нифига не легкий, какой бы фитоняшкой не выглядел. Как максимум — Хан был до темноты перед глазами узким.       — Нет, стой, — пытается сказать ему хоть о чем-нибудь Чехов, но Хан только мстительно хлопает своей задницей ему по бедрам, всаживая себе по основание. Это больно сразу по стольким причинам, что Павел очень стойко и достойно скулит, вспахивая смуглые бедра скрючившимися пальцами.       На мнение Чехова, этот ублюдок был фантастически далек от поставленной цели. Пока что Паше до судороги ног хотелось лишь спихнуть поехавшего с себя и растереть ушибы.       Вот уж верно говорят, не суди по обложке. Кто бы вообще мог подумать, что этот шаловливый засранец будет так плох в сексе?       На третье повторение этой экзекуции Чехов не выдерживает. Нет, ну правда ведь! Если ебаться, то давайте хотя бы с душой! Русской, конечно же.       Поэтому он вскидывает бедра сам, сбивая Хана с его тупорылого ритма. Старик в ответ светится до того радостно, что оказывается даже несложным притянуть его за патлы к себе, поудобнее расправляя ноги и (ну каюсь! каюсь, было!) зарываясь лицом в выдающуюся грудь. Павлу просто было интересно, сможет ли тот все с тем же бесстыдством носить свои распашонки, если немного их надкусить. Нельзя упускать подобный шанс!       Заставив Хана перенести свой вес на что-нибудь, кроме Чехова, становится значительно проще жить и открывается масса новых возможностей. Например, давить на чужую поясницу, намекая сменить угол, упираться предплечьем в острую от жил шею, с чисто русской справедливостью надрачивать чужой член…       Нет, если подумать, перспективы так себе, ладно, он признает.       — Никогда не думал, что кончишь в подобном месте? — пытается издевательски прошипеть тиран, но даже с надбавкой в пятьдесят процентов его легкие справляются с нагрузкой не так-то и легко. Что тут скажешь? Возраст.       — Русские и не в такой жопе бывали, — заявляет Чехов, и сам вполне смутно понимающий, что имеет ввиду. Ему тяжело вообще-то: сверху червь, снизу индеец. Аншлаг, как в Анапе к августу!       Наверное, это подстегнуло его жажду завоеваний, эго, странное желание оказаться первым во всех списках сразу — Чехов не знает, он не спрашивал, но так или иначе, вместо ответа Хан заваливается на него, душа грудью и выдаивая с неожиданным талантом (а, он и забыл о скорости обучения генномодифицированных). На пару каких-то мгновений (виноват червь, однозначно) Павел искренне верит, что его оседлала классная большегрудая красотка.       — Вот так, Машенька, — на чистом русском стонет он, мацая сжимающуюся под ладонями задницу и вылизывая затвердевшие, соленые от пота соски.       — Что за, — тыльной стороной ладони отодвигает парня от себя Хан. — Мошонка?       Павел искренне обижается, в лучших традициях выражая это русским щелбаном. Руки с задницы убирать, правда, не хочется, так что в итоге получается странновато.       — Девушка, — поясняет с такой готовностью, словно положение под трахающим твой член похитителем просто создано для светских бесед. — Постоянно укладывала меня на лопатки в спаррингах.       — Нет, это же не сработает, — хмурится и течет ртом из улыбки в обеспокоенную гримасу. — Слушайся! Я запрещаю тебе отвлекаться!       В приступе послушания Чехов до того сосредотачивается взглядом на полном недовольства лице, что в голову сам назойливо лезет гимн. Раньше он как-то не задумывался, но тот, оказывается, замечательно подходит для секса! Под этот ритм и мурлыкающее вылизывание уже красной (теперь точно индеец краснокожий) груди, Хан позорно спускает уже на втором куплете.       Чехов по привычке подставляет ладонь, пока Хан ловит звезды и пытается вернуть свои человечность и дыхание.       — Ну что, в постельку и спать? — сочувственно хлопает его по бедру Павел. — А то так и до микроинсульта можно…       Кажется, он правда может видеть, как на хановском лбу пульсирует вена. И пульс реально высоковат, для его-то лет.       Но все-таки, старик, видимо, обиделся. Если судить по стиснувшим шею Чехова ладоням, так точно. Павел сначала хлопает чужие вздувшиеся от напряжения и злобы предплечья, а потом ловит вертолеты с детских забав и как-то незаметно для себя спускает в пытающуюся оторвать ему член задницу. Вместе со спермой выпускает он, видно, и дух, потому что следующее, что помнит — это хлещущие его по щекам ладони недовольного, словно тухлый лимон сточившего, Хана.       Ну или тот просто развлекается. Чехов не взялся бы утверждать.       — Пришел в себя? — высокомерно выговаривает тот, будто не самостоятельно его вырубил. — Видимо, ты больше не в состоянии выдерживать мой темп… Что ж, я еще должен вернуть тебя Кирку…       Посчитав, что расставил достаточно точек и тире над «и» всех рас и алфавитов, диктатор снимается с больше не заинтересованного ни в чьих задницах члена и скрипит поясницей.       Чехов, как воспитанный человек, подхватывает того за плечи, помогая играть в «море волнуется раз» с матушкой-природой.       — Ну-ну, я же говорил, — цокает он, помогая Хану крабиком добраться до ближайшего кресла. Тот, кажется, продолжает свой языковой ликбез, в этот раз пересчитывая количество матов. Насколько Павел разбирается, Хан играет не слишком честно и некоторые добавляет чисто от себя. — Вы ж тут сами дальше справитесь, да? А я пойду, пожалуй.       На болезненное кряхтение он великодушно позволяет себе внимания не обращать. На красное пятно от вывалившегося из его головы (не выдержав творившегося дурдома) и успешно раздавленного их возьней червя никто его обращать не собирался тем более.