what does the fox say and feel?

Впервые Чонин заметил, что чувствует что-то совершенно иного рода рядом с Феликсом на очередной ночёвке, когда Чонин самостоятельно после школы в преддверии выходных пригласил его в гости. Это событие не отличалось особой уникальностью, они почти всегда проводили время вместе, и Чонин был рад закончить довольно напряженный день с Феликсом — контрольных и проверочных к концу года было хоть отбавляй. Начать лето в компании лучшего друга, что могло бы быть комфортнее и лучше? Чанбин насыпает им приготовленное мамой рагу, чудом не взрывает микроволновку, пока разогревает две тарелки. Чонин слабо уворачивается от его ласковых тисканий, потому что «ох, мой младший братик закончил очередной год старшей школы, он такой уже взрослый, и уже давным-давно не даёт себя обнимать и целовать…», а Феликс только хихикает, потому что знает, что вот ему Чонина обнимать и касаться всегда было можно. — Бини-хён просто не умеет находить подход к лисичкам, — чуть ехидно замечает Феликс, улыбается своей широкой, искренней улыбкой, и Чонин, что пытается вырваться из крепкого захвата Чанбина, едва заметно краснеет. Феликс не впервые сравнивает его с лисой, но в последнее время слишком зачастил с нежными прозвищами, и не то чтобы ему не нравилось, нет, дело как раз в обратном — нравилось слишком сильно. Да так, что последний раз Чонину пришлось спрятать покрасневшие щеки в чужом плече, когда Феликс игриво шептал ему «ты как фенечек» на уроке физкультуры. Дурак. У всех друзей так заведено? — Ему хорёчков подавай, — выкручивается из положения Чонин, и пока Чанбин нервно прокручивает в голове издёвку, успевает вывернуться из захвата, отбежать на безопасное расстояние. — Совсем совесть потеряла эта наша молодежь! — осознав, какого рода издевательство на него обрушили, орёт Чанбин, и Чонин даже не оборачивается, когда они с Феликсом бегут на второй этаж, спасаясь от гнева старшего брата. А Феликс будто бы смеётся особенно ехидно, потому что, да, одному конкретному хорьку точно безумно нравятся руки Чанбина. В голове сразу всплывают мечтательный взгляд Хёнджина в чужую сторону, но они с Чонином предпочитали не вмешиваться, давая этим двум влюбленным дурачкам время на подумать о друг друге. — Если они наконец-то начнут встречаться, то мы будем видеться ещё чаще, — нежно произносит Феликс, забегая внутрь комнаты Чонина. Чонин, чуть запыхавшись, залетает следом, практически в чужие объятия, и нервно хохочет, потому что: — Мы и так видимся двадцать пять на восемь, Ликси, — учатся вместе, делают уроки вместе, гуляют вместе и даже ходят на уроки танцев вместе. Кстати, о них же. Там они и познакомились, в группе Минхо-хёна Феликс впервые увидел Чонина — Йену — как к нему все обращались в студии прошлым, жарким летом. Только-только вернувшись обратно в Австралию, Феликс не находил себе места после двух лет жизни в Корее, и Хёнджин очень советовал ему посетить кружок танцев во главе одного из самых талантливых людей, которые когда-либо Хван видел. А похвала Хёнджина в плане танцевального искусства действительно была на вес золота, и значила для Феликса так много, что он, не раздумывая, пришёл на пробное занятие. Минхо оказался на первый взгляд строгим и холодным учителем, но чем больше времени они проводили за тренировками, тем ближе он узнавал его мягкий, заботливый и внимательный характер. Единственный человек, которому он не давал спуску был его жених (в последствии муж) Бан Чан — статный, безумно красивый и обаятельный мужчина, музыкальный продюсер, работавший буквально в студии напротив. В его присутствии Минхо будто ощетинивался пуще прежнего, но то, как Чан бегал за ним, словно за сказочной принцессой, очаровывало Феликса до глупого хохота. — Че ржешь, малой? — однажды так недовольно, но вполне игриво спрашивал Минхо, когда в очередной раз на нежное чановое «скучал по мне, котёнок? ~» тот ответил язвительное «а ещё чего?», а кончики ушей и щеки мгновенно покраснели. И все, включая Чана, заметили эту реакцию. — Да так, — Феликс скрещивает ноги по-турецки и ковыряет собственные изношенные танцами белые кроссовки. Йена сидит рядышком, осторожно привалившись к чужому плечу. Спустя пару недель занятий и новости о том, что Феликса перевели в класс к Чонину, они совсем немного сблизились, но всё ещё общались лишь на тренировках и после них, когда заходили в круглосутки за раменом и чипсами. Минхо смущенно фырчит, явно понимая, почему его дразнят, и даёт им десять минут перерыва прежде, чем они снова возьмутся отрабатывать кусок парного танца для выступления на фестивале. Чонин устало вздыхает. Жара на улице стояла невыносимая, и хоть в помещении работал кондиционер, беспощадные солнечные лучи даже сейчас грели их взмокшие спины через панорамные окна. Йена двигается и внезапно решает лечь к Феликсу на колени. Он лишь едва заметно удивляется, но садится немного удобнее, вытягивая ноги. Чонин осторожно вертит головой, и его чуть завитые волосы красиво спадают на влажный лоб. В зале остальные подростки тихо переговариваются о предстоящих соревнованиях и смотрят чужие выступления на телефонах, забившись по углам, а прохладная бутылка воды оставляет на коже Феликса болезненный отпечаток. Солнце падает на мягкие щеки Чонина, освещает его аккуратный нос, щеки и губы, и чуть подкрашенные карандашом веки — черные крошки, словно угольки, осыпались на скулы. В волосы вплетаются солнечные лучи и зайчики, превращая их в светящиеся ниточки, и их насыщенный коричневый цвет напоминает Феликсу безумной красоты гладкие каштаны, поблескивающие под деревьями где-то в парке. Феликс не сдерживается и осторожно приглаживает прическу Чонина, убирает прядки со лба нежными, аккуратными движениями, и Чонин, так сильно не любящий прикосновения, спокойно наслаждается ненавязчивой лаской, которая тоже ему напоминает солнышко. — Они влюблены, — тихо произносит Феликс спустя время. — Да, безумно, аж тошнит, — подает хриплый голос Чонин и открывает глаза, смотрит на Феликса снизу вверх, скрещивая руки на груди, — Особенно Чан. Мне кажется, он теряет голову каждый раз, когда видит Минхо, а они буквально замужем. Типа, уже вместе лет шесть? — Это мило, я бы тоже хотел, чтобы кто-то так сильно меня любил, несмотря ни на что. — мечтательно произносит Феликс, отводя взгляд куда-то в сторону. Он откидывается на руки, и Чонин на секунду любуются тем, как австралийская жара и погода обласкали его лицо, сделав веснушки ярче, а кожу смуглее. Белые волосы на фоне зеркала казались соткаными из золота. Феликс такой красивый, что не любоваться им попросту невозможно, вот Чонин и не отводил взгляд. — Ни на ворчащий характер, ни на желание глупо играть в догонялки. Чонин на секунду останавливается, размышляя о том, какие вкусные у Феликса собственноручно приготовленные брауни или как он всегда готов поделиться формой, водой и шоколадкой, утешить в трудную минуту. Он первый, кто обнимает после соревнований проигравших. Вспоминает тепло его ладоней и то, как ненавязчиво он дарит свои касания, что даже Чонин, у которого аллергия на скиншип, готов дарить ласку в ответ. — Ты очень милый, Ликси. И тебя безумно просто полюбить, мне кажется. — Чонин кусает, губы, смотрит в потолок, даже не замечая, что Феликс опускает взгляд, — Разве тебе нравятся догонялки в стиле наших банхо? — Не совсем, — хрипло, басисто произносит он, — Скорее, люблю открыто флиртовать. Это весело, не думаешь? Чонин неопределенно мычит, задумываясь. О том, какие теплые и мягкие чужие колени. О том, как бархатно ощущаются касания Феликса к напряженной спине и плечам после тяжелой тренировки. — Да, правда весело. Только смущательно. Феликс хихикает. — Ты тоже милый, Йени. Очень-очень. Чонин на мгновение теряется, а после дружелюбно улыбается. — Зови меня Чонином. — Ох, хорошо, — Феликс возвращает свои мягкие поглаживания, в этот раз касается плеч, засматриваясь на торчащие из спортивного костюма нитки, — Просто все тут зовут тебя Йеной, вот я и… — Ага, но ты не только мой товарищ по команде. А ещё, кажется, мы начинаем быть друзьями. Так что давай на «Чонин», хорошо? Феликс в одно мгновение будто начинает светиться от счастья. И Чонина очаровывает эта реакция. — Окей, Чонин-а.

***

Сейчас опять лето. Они знакомы целый год. Или всего лишь год, ведь некоторые из одноклассников Чонина общаются друг с другом уже пятнадцать лет, так что год, наверное, не слишком и много. Но с Феликсом ощущения времени немного искажались, будто дружили они всю жизнь, но и скучно им ни разу ещё не становилось, словно они ещё не успели выучить мысли друг друга наизусть. На втором этаже, где располагалась комната Чонина, шум остальной семьи не долетал до их ушей. Двери плотно закрыты. Феликс устало валиться на кровать, утыкается в пабг на телефоне, и под звуки компьютерной стрельбы и тихого хрипа, Чонин развалился на мягком ковре, подёргивая домашними тапочками в виде акулы, которая будто бы заглотила его ногу полностью. Он рассматривает посеревшие зубы, ковыряет отломившиеся куски резины, задумываясь обо всём и ни о чем одновременно. Их последнее беззаботное лето перед поступлениями и серьезными экзаменами. — Уже решил, куда будешь поступать? — пространно спрашивает Чонин, когда поднимает телефон и вновь заходит на сайт желанного университета, просматривая требования к абитуриентам. Ему всегда было страшно думать о своём будущем, Чонин бы с радостью продолжил просто заниматься танцами и, возможно, вокалом, чтобы в будущем связать с этим жизнь, но повезёт ли ему так же, как Чану или, допустим, Чанбину? Он уверен в том, что друзья помогут советами на пути, который сами прошли, но Чонину по-вредному хотелось построить собственную карьеру, без буста уже популярных в своём кругу людей. — Опять на хореографический смотришь? — внезапный низкий голос Феликса рядом ошарашивает Чонина, он чуть не выпускает телефон из рук и чуть отшатывается, моментально сглатывая. От Феликса всегда пахло чем-то свежим, немного резким — лаванда, порошок и тигровая, горькая лилия. Его губы так близко к ушам, и Чонин чувствует тепло, мгновенно разливающееся от шее к щекам. — М-м, Чонин-а? — А, да, м-м, да, Ликси, — сглатывая, нервно даже для самого себя, отвечает Чонин, — Пытаюсь заранее понять, к чему хотя бы примерно готовиться. — Да-а-ай глянуть тоже, — мычит Феликс, слишком сильно тянется вперёд, скатываясь с кровати с шумным вздохом прям на Чонина. Чонин моментально подставляет руки, боясь того, что Феликс приложится лицом об пол. Они неловким кубарем валятся на ковёр, Феликс громко хохочет, а Чонин забывает, как дышать, когда щеки Феликса так близко. Его глубокие, карие глаза — такие тёмные, словно кружка натурального какао в руках, испепеляют его ладони, и Чонин чувствует, как внутри всё сжимается от вида небольших клычков, еле-еле задевающих аккуратные губы в улыбке. — Ты так просто теряешься, Йена-ё, — и этот низкий бас. Невозможно. Ли Феликс невозможный. — Зови… Зови меня Чонином. Пауза. Синий экран смерти медленно перетекает в жар, и Чонин громко выдыхает, когда Феликс ведёт коленкой между его ног. Ну, вот как-то так.

***

Второй переломный момент случился чуть позже, когда тем же летом они собрались привычной компанией на турбазу. Сначала идеей загорелся Чанбин, потянув за собой Хёнджина следом. Минхо и Чан согласились почти сразу же, и шантажировали Сынмина сливом фоток в одних трусах в общий чат с последней пьянки, если он не поедет с ними на рыбалку. А детей в догонку взять, чтоб не скучно было — само собой разумеющееся (к ним успел прилепить ся одноклассник и друг Феликса с Чонином — Джисон). Феликс и Чонин делили один домик на двоих. Все разбрелись по выбранным местам, покидали сумки и достали из них самое важное и что можно было съесть и выпить. Остальные вещи было решено оставить в сумках, так что в комнатах творился сущий кошмар. Баклажки воды, продукты, алкоголь, одежда потеплее — всё валялось на кроватях, занимало место у кухни и мешало пройти. Каждый, кто заходил в чужой домик осмотреться перецепался через полуразобранные сумки и выдавал обреченное «О-о-о». Внутри, к слову, пахнет деревом, но не так, как на улице. Мягко и приятно, в них хочется остаться, в них удивительно прохладно и сверху не жарит раскалённое летнее солнце. Феликс без сил падает на кровать. Весь день они только и делали, что решали, что можно в беспорядке оставить в комнатах, а что снести на общий стол в беседке или на кухню к банхо (она просто была самой большой). — Я так устал. Вроде и отдых на природе, а похоже на очередную работу, — выдыхает он, поворачиваясь лицом к Чонину. Тот сидел по-турецки скрестив ноги и вертел гитару Джисона в руках гитару, настраивая струны. — Да, с такими поездками часто так, — погодя выдает Чонин, — Ну ничего, отдохнём сегодня и завтра нормально погуляем. — Угу, — Феликс обнимает подушку и утыкается туда лицом, — Побрынчи для меня, пожалуйста? — Окей, я ещё не очень хорошо умею. — Чонин ухмыляется, переводит взгляд с инструмента на Феликса. На лице теплая, привычная улыбка, от которой его ещё больше тянет в сон — такая она уютная. Чонин выбирает простенькую балладу, которую разучивал с Чанбином на днях, и Феликс не замечает, как мерно сопит под высокий, удивительно ровный и красивый вокал. Чонин сидит ещё какое-то время за гитарой, пробуя аккорды, перебирая струны и начиная новые песни. Их домик погружается в уютную полутьму, розовый с бордовым закат льёт лучи на щеки и волосы Феликса, и Чонин не сдерживается, когда двигается ближе. Когда рассматривает спокойное выражение лица, как красиво золотистые пряди, словно литые, спадают на лоб. Чонин осторожным движением заправляет локоны за уши, любуется нежными веснушками, и в голову ударяет совершенно дебильная мысль — однажды пересчитать их множеством поцелуев по мягкому лицу. В голове сразу же материализуется картинка, как мягко Феликс хохочет, подставляясь под чмоки Чонина. Как Чонин может властно притянуть его в объятия, собирая языком запах тигровой лилии с щек, и больше никто не сможет коснуться этих пигментных пятнышек таким образом. Это странно. Вечер странный, а в домике становится душно, и Чонин сглатывает, когда наклоняется ближе. Так близко, что чувствует лаванду и порошок. Он оддёргивает себя что есть сил, отворачиваясь от Феликса, весь красный и взвинченный. — Ложись ко мне, Йена-ё, — слышится сонный, хриплый бас. Феликс всё-таки не спал? Дремал всё это время и смог заметить, что Чонин наблюдал за ним спящим? Сердце пропускает удар, и Чонин очень нервно моргает, благо, в темноте не видно покрасневших ушей — и о чем он только думал, вглядываясь в чужое лицо столь пристально? Но у Феликса были свои планы на личное пространство Чонина, на его вереницу бесконечных мыслей, которые из-за усталости спутывались в клубки, отдавая онемением страха в кончики пальцев. Он просто утягивает Чонина в объятия, и накрывает сверху пледом, сонно потираясь щекой о плечо. Ступор потихоньку рассеивается. Чонин чувствует, как Феликс закидывает ногу на бедро, как делал это множество раз на ночевках, и в этих движениях нет ничего незнакомого, но вот только шум крови в ушах не даёт возможности обнять в ответ. Чонин лежит как истукан, может, полчаса, а может и все три, пока не сдаётся и не расслабляется, утыкаясь носом в мягкую макушку Феликса, крепко засыпая. И повсюду витает запах лаванды и свежести кондиционера для белья. Наутро все собрались у беседки и распределяли кто и чем будет заниматься. Джисон, Сынмин и Минхо стали резать салаты и готовить гарнир. Мясо оставили на Чана. Зашипели первые банки пива и газировок. Только и слышалось что подай соль, порежь помидоры, открой мне бутылку. К вечеру, когда шашлык и крылышки благополучно разошлись по тарелкам, а Минхо с Чаном разложили по мискам кимчи, они начали болтать обо всём подряд. О работе, учёбе, о музыке и спорить о том, что стоить утром делать первее — чистить зубы или идти в душ или… Всё вместе. Такие вечера, полные их шумной, родной компании, почти семьи, Чонину особенно были дороги. Сидя у костра, закутавшись в один плед с Феликсом, он не замечает, как проваливается в легкую полудрёму. Они переплетают свои пальцы, и Феликс кладет голову на чужое плечо. Вскоре, Чонин и не замечает, как Феликс закидывает на него ноги, оборачивается вокруг нежным птенчиком, сонно сопя. Объятия Фелика не похожи на загребушные, змеиные, как у Хёнджина; не такие навязчивые, чуть давящие, как у Чанбина. Они нежные, трепетные, и даже полностью нарушая личное пространство Чонина, Феликс каким-то чудесным образом относится к нему с уважением и ощущается слишком легко. Так приятно, тепло, ненавязчиво, словно отдыхать в этих руках предназначено Чонину судьбой. Словно вот оно, соулмейт ау, только в реальности, где объятия твоего соулмейта ощущаются утяжелённым одеялом в прохладную ночь с грозой за окном. Чонин не замечает, как проваливается в сон, мягко обернув руки вокруг шеи Феликса. Они просыпаются от того, что Чанбин нежно треплет каждого по волосам. Они с Хёнджином, шутя и пьяно переговариваясь, доводят детей до их домика. Чонин видит, как отдаляющиеся фигуры их хёнов чуть ли не слипаются в одну. Ну, наконец-то, с хитрой, лисьей улыбкой хихикает Чонин, сонно потирая глаза. Он оборачивается и натыкается на Феликса. Он тоже мягко улыбается, зевает, осторожно берёт Чонина за руку. Они успели выпить по бокалу пива, пока взрослые не заметили, и количество сахара, взаимного тепла и капли алкоголя в крови сделали своё — они лезли обжиматься друг с другом особенно рьяно, и Чонин, удивительно, не был против. Он хотел этого. Он жаждал собственнически сжать Феликса в своих руках ещё тогда, вчерашним вечером, засматриваясь на веснушки. — Держу пари, они сейчас сидят в беседке и целуются. Как школьники, — хихикает Феликс, когда лезет рукой и переплетает их пальцы в замок. Они стоят посреди домика, не смея отлипнуть друг от друга. — Хуже нас с тобой. — Ага, дураки. Я буду рад выдохнуть и перестать слушать нытьё Чанбина по поводу Хёнджина. — Ну, у них ещё впереди столько этапов отношений… Чонин хихикает, Феликс замолкает, когда чувствует, как Чонин ползёт по его спине ладонью всё выше. И выше, мягко поглаживая её под толстовкой. Она пропахла костром, волосы — тоже, и Чонин пьяно тыкается носом куда-то под скулу. И Феликс издаёт такой высокий, сдавленный звук, сглатывая слюну так отчетливо, что Чонин чувствует это нутром. Слышит его стук сердца, будто касаясь своим, через одежду и грудь, впитывает желание. Его голова пылает жаром, а пальцы методично исследуют лопатки, и Феликс не отстраняется, только жмётся ближе. И Чонин судорожно пытается понять, чего он добивается такими откровенными касаниями. Точно. Этот самый звук. Он наваливается вперёд, заставляя Феликса отойти к кровати, и тот поддается, нераздельно мыча что-то, и в темноте комнаты шёпот обжигает костром, заставляя внутренности кипеть от желания. От желания, которое Чонин ещё не успел изучить во всех деталях. Не успел обтрогать с разных сторон и достаточно привыкнуть, разрешить поселиться в собственном сердце, а пьяная голова слишком бурным фонтатом вырывает всё наружу. Его глаза, сощуренные, и взгляд сосредоточенный, несмотря на пьяную дымку — ну точно фенечек во время охоты, мелькает в голове у Феликса. А он загнанный в угол птенец. — Чонин-а, ты в порядке? — уточняет Феликс, продолжая держать Йену в объятиях. Чонин никогда не думал о том, что может испытывать подобный тактильный голод к живому существу. — Да, более чем. Просто… — он выдыхает, сжимая бёдра Феликса в своих руках, чтобы ревностно и абсолютно подло заставить издать тот самый звук. Да, вот этот. Полустон, вздох возбуждения в его влажное от дыхания Феликса местечко на коже, — Так приятно касаться тебя здесь. А тебе? — Мне тоже. Тоже приятно и очень… Очень хорошо, — Феликс краснеет так сильно, что видно сквозь пелену сумерок, на его лицо мягко падают закатные лучи, и Чонин хочет сцеловать каждое смущенное выражение, каждую жажду его собственных губ на чужих. — Я могу продолжить? — шепотом уточняет, будто боясь нарушить воцарившуюся вокруг них атмосферу. Феликс отвечает, почти не думая, срываясь на стоны: — Да, да, пожалуйста, Йени. Он усмехается. — Просто Чонин. Они залазят на кровать, и Чонин прижимает Феликса к стенке, голодно впиваясь поцелум. Они едва находят силы оторваться друг от друга, и от нежности касаний языка к чужому у Чонина взрываются шипучки у горла. Словно он никогда в жизни не целовался, но, признаться честно, с парнем это было впервые. У Феликса крепкие плечи, по-мужски крепкие руки, от него пахнет свежим одеколоном и резким, древесным ароматом духов Хёнджина, но всё это никак не может оттолкнуть Чонина или заставить перестать давить, гладить, пальцами ощупывать кожу уже под футболкой. Наоборот — лучше всех поцелуев, которые у него когда-либо были с девушками. Чонину так горячо, а ещё влажно, и резкие стоны Феликса разрезают тишину, когда он обхватывает руками Чонина за шею, пряча смущение в плече. Они не произносят ни слова, только пьяно изучают реакцию друг-друга на разные вещи: укус в уровне пульса, мягкий засос на ключице, ладонь в районе паха, там, где Феликс дрожит отчаяние всего, выдыхая «Чонин-а» и «пожалуйста». Возможно, всё это могло длиться бесконечно, и Чонину почти-почти сорвало башню от жары окончательно, если бы не пронзительный стук в окно. Он был до того резкий, что Чонин буквально отпрыгнул от Феликса к краю кровати. И кубарем покатился с неё вниз, больно ударившись головой сначала о пол, а затем о быльце собственной постели. Возбуждение больно пульсировало внизу живота, а Феликс, распахнув глаза от шока, не может произнести ни слова, только заправляет выбившуююся одежду назад. Кто это, блять, мог бы быть? Чонин, на своё удивление, безумно злой и с взлохмаченной головой, встаёт на ноги так резко, что темнеет в глазах. Он не обращает на это никакого внимания, а только грозно идёт к двери, распахивая её рывком, видя перед собой… Хёнджина. Немного удивленного и очень пьяного Хёнджина. Чонин хмурит брови, и, блять, какого хера ты тут забыл? Он сказал это вслух? — О, Чонин-а, увидел, что вы не спите, свет горел на кухне. Я хотел спросить, не осталось ли у вас сигарет Минхо, а то… Чонин со всей дури захлопывает дверь перед чужим лицом, не проронив ни единого слова. Хёнджин лишь удивленно хлопает ресницами, разворачиваясь на 360, чуть не падает с лестницы, и под руку его подхватывает не менее пораженный реакцией младшего Чанбин.

***

Вернувшись домой, Чонин и Феликс совсем не поднимали тему поцелуев на турбазе. Не то чтобы Чонину было особенно неловко, просто свыкнутся с мыслью, что тебя по-особенному возбуждет лучший друг, когда последние годы, вроде как, ты засматривался только на женские юбки — странно. Это пугает. Это… — Чонин-а! — от собственных, тревожных мыслей отвлекает главный их герой. Феликс. Такой светлый, нежный, милый и добрый — он никогда не давил, никогда не требовал больше, чем Чонин может дать, и его сердце сжималось от терпения и от величины понимания его хрупкой души. Он обязательно купить Феликсу киндеров, когда очередной раз полезет целоваться, окончательно приняв собственную натуру. Да, однажды. Просто нужно время, и Феликс понял это куда раньше, чем смог в себе разобрать Чонин. Дорого стоит — иметь рядом настолько чуткого друга, который сможет разгадать твою душу лучше, чем ты сам. Следующий раз случается слишком спонтанно. Слишком — это во время урока физкультуры, когда их послали разбирать спортивный инвентарь, так как Феликс неудачно упал и повредил колено в регби, а занять его преподаватель уж очень-то хотел. Феликс и так из-за больной спины прогуливал большую часть занятий, а Чонин просто увязался следом за компанию. Потому что зуд не утихал всю предыдущую неделю — касания Феликса ничем не отличались от тех, что были раньше, просто ощущения от его тонких, аккуратных пальцев с кольцами на плече или талии обжигали даже через толстовки. Чонину будто крышу сорвало — он так резко прижал Феликса к стене, запыхавшегося от беготни, потного, когда его естественный запах лаванды и цветочной свежести заполнил помещение и голову Чонина через край. И то, что Йена, оказывается, сдерживал в себе неделями, вырвалось наружу. Они целуются в пыльной подсобке, прячась от посторонних глаз, и Чонин с присущей ему жадностью и страстью вылизывает чужой рот. Никакой нежности и терпета предыдущего раза — только безумное желание испить друг-друга до дна. Феликс подаётся навстречу, послушно позволяет языку Чонина слизывать с уголок губ слюну, проходится по кромке зубов и гладить собственный в попытке поспеть за требовательными ласками. От касаний, таких трепетных, Феликс чуть закатывает глаза, мягко подаваясь бёдрами вперед не в силах сдержать тихий всхлип удовольствия. Его ведёт от горячего чувства, от того, какой Чонин несдержанный и давящий, но в тоже время осторожный — мягко усаживает на старую тумбу, придерживая за бёдра. Мягко трогает ляжки, поглаживая их внутреннюю сторону, ползёт на талию, сжимая так, словно Феликса через мгновение от него оторвут. В хватке и поведении так легко читалось родство с Чанбином, который тоже был любитель применять контролирующую силу к тем, кого любил, но с Чонином всё это ощущалось совершенно иначе. Нужнее, заботливее, возбуждало и пенилось в грули, заставляя лавовую волну моментально свернуться узлом внизу живота и вырваться стоном, стоило крепкой ладони нырнуть за пояс спортивных шорт. — Я скучал, — выдаёт Феликс между поцелуями, пытаясь жадно глотнуть хотя бы немного воздуха, когда Чонин сразу же резко хватает его за одежду, впиваясь в губы с новой силой. — Я тоже. Чонин прижимается к Феликсу в тёплых объятиях, и они сидят так какое-то время, пока действительно не отлипают, неловко зализывая волосы назад, и не начиная разгребать спорт инвентарь, вновь задвинув поцелуи поглубже внутрь. Пока вечеринка у Джисона дома вновь не сталкивает их вместе. Они целуются почти на виду у всех. Феликс одет в ужасающе красивую, блестящую блузку, а на лице рассыпаны мелкие звёздочки, так ярко переливающиеся в свете неона на щеках — словно там раскинулся небосвод. Обтягивающие джинсы подчеркивали бёдра, которые Чонин так любил держать в своих руках. И сам он оделся довольно нарядно — черный чокер, кофта в сеточку, а сверху рванная футболка с изображением андеграунд рок-группы, неизвестной никому, кроме самих её участников. И Чонин хочет оставить на теле Феликса следы, когда берёт за подбородок, вновь зажимая в углу гостиной. Хочет укусы и засосы, хочет, чтобы каждый, кто засматривался на его лицо знал, что Феликс принадлежит Чонину. Что только Феликсу можно бесконечно виснуть на Чонине и только на его поцелуи в щеку Чонин будет реагировать абсолютно влюбленно и желанно. — Не хочу тебя никуда отпускать, — прижимаясь к чужому лбу своим, вдруг выдыхает Чонин, и Феликс смеётся, оставляя нежный поцелуй у носа. Они неделями ходили вокруг да около, неделями Чонин изнемогал от желания прикоснуться по-настоящему, и больше не было сил терпеть и пытаться замять происходящее. Он хочет Феликса. Феликс хочет его в ответ. — Не отпускай, пожалуйста, — вокруг них толпа пьяных тел, орет музыка, Чанбин с Хёнджином обжимаются на диванчике напротив них, но Чонину и Феликсу всё равно — они влюблены, так сильно, что без слов могут понять уровень возбуждения и горячих чувств, заполняющие сердце до кровавых нарывов. — Нам стоит обговорить происходящее, да? — чуть виновато склоняет голову вниз Чонин, берёт руку Феликса в свою, мягко переплетая их пальцы, — Прости, мне нужно было немного времени, чтобы… Осознать. — Всё в порядке. Ты ведь даже в процессе осознания был рядом, — Феликс поднимает его за подбородок, вновь оставляет поцелуй на переносице. — Это всё, что мне было нужно. — Хочу быть с тобой, Ликси. Хочу целовать тебя постоянно, — Чонин так близко, может разглядеть блестки от клубничной помады в уголках губ Феликса, которую он благополучно съел. И сейчас его взгляд напоминает жалобные глазки бесхозной лисички, — Мы же будем встречаться? — Конечно, Чонин-а, — Феликс радостно прыгает на месте, словно ждал этих слов всю жизнь. Мягко напрыгивает сверху, даря нежные, терептные объятия, какие всегда умел, — Давай-давай.

***

— Они вместе. Это заняло меньеш времени, чем я ожидал, — Чанбин мягко приобнимает Хёнджина за плечи, краем глаза наблюдая за детьми. — Конечно, они лучше нас. — Определённо, а мы хуже них, — Хёнджин тихо хохочет. Под звонкий чмок Чанбина в щеку Хёнджина, Феликс довольно смеётся, усаживаясь к Чонину на колени и крепко обнимая его за шею.