За стеной

Рабочая неделя, неотличимая от множества предыдущих, наконец-то закончилась. Все важные документы заархивированы, а совещания цифрами застыли на протоколах. Впереди — два прекрасных дня, посвященные лишь себе.   Вечерняя прохлада приятно остужала кожу. Умиротворение — вот, пожалуй, самое точное слово, описывающее состояние аль-Хайтама. В одной руке покачивалась тканевая сумка, в которой игриво позвякивали холодные бутылки пива, суля пшеничную горчинку на языке и расслабление тела. Другую ладонь приятно грел бумажный пакет, источавший даже сквозь несколько слоев обертки дразнящий аромат свежеприготовленной питы от Ламбада — дымные специи, фасоль, мясо. Две порции, разумеется. Одна — себе, другая — Кавеху. И это не щедрость, а скорее — инвестиция в тишину. За время сожительства аль-Хайтам уяснил: сытый архитектор — тихий архитектор. Хотя бы ненадолго.   Дома царила благословенная тишина — уже добрый знак. Возможно Кавех вообще отсутствовал. Впрочем, выяснять это аль-Хайтам не собирался. Таковы были негласные правила их сосуществования: минимум вмешательства, максимум личного пространства. Но, судя по приглушенным звукам возни с инструментами и покашливаниям, Кавех все же был у себя. Но не вышел даже поздороваться — что, впрочем, аль-Хайтама ничуть не расстроило. Он неспешно поужинал, сопроводив трапезу пивом, углубился в чтение — и все это в почти непотревоженной тишине. После чего, удовлетворенный, умылся и стал готовиться ко сну. Наушники остались лежать на комоде. Судя по всему, Кавех не планировал сегодня сотрясать стены громкими творческими порывами. Те шорохи, что доносились из его комнаты, не раздражали — они были сродни фоновому шуму жизни: далекому разговору под окном, шелесту шагов по брусчатке, случайному крику ночной птицы. Аккомпанемент, под который аль-Хайтам даже привык засыпать. И вот, когда сознание уже начало приятно уплывать… За стеной снова послышалось: сдавленное кряхтение и натужное, с присвистом, прочищение горла. Резкий скрип отодвигаемого стула. Шмыганье носом — раз, другой. И, наконец, прерывистый, почти страдальческий выдох. Аль-Хайтам открыл глаза, глядя в потолок. Нет. Все-таки эти звуки мешали. Определенно мешали.   «Заболел?» — мелькнула первая, самая рациональная мысль, когда очередной всхлип просочился сквозь стену. Он повернулся на бок, подгребая одеяло под щеку. Если Кавех намерен провести ночь в подобном режиме — сопеть, кашлять и шмыгать — о спокойном сне можно забыть. Очертания наушников соблазнительно темнели на комоде. Два шага, одно движение — и благословенная, абсолютная тишина.   Выдох. Вздох-всхлип носом. Не болезнь. Слезы.   Аль-Хайтам перебрал в уме возможные годовщины: смерть отца Кавеха, отъезд матери, провал с Алькасар-сараем… да мало ли было поводов для чувствительной натуры архитектора разразиться потоками слез. Наушники по-прежнему казались самым логичным решением в этой ситуации, но… аль-Хайтам уже проигрывал в уме следующий день. Опустошенный ночными рыданиями Кавех превратится в ходячую катастрофу. Он будет либо изводить упреками, либо — что еще хуже — затеет генеральную уборку, ту самую, «терапевтическую», с неизбежным мытьем окон и двиганьем шкафов. И тогда — прощай, выходной, здравствуй, мигрень и принудительное участие в чужой эмоциональной разрядке. Нет, такой сценарий его категорически не устраивал. Но помимо этого сухого рационального подхода было еще кое-что — то самое неприятное, давящее ощущение в груди, словно при каждом всхлипе Кавеха его собственные легкие сжимались туже.   Самым сложным оказалось заставить себя покинуть относительно теплую постель — пол наверняка был холодным. Так и оказалось. А дальше ноги сами понесли его к двери соседней комнаты. За ней наступила подозрительная тишина — видимо, Кавех понял, что секретарь его услышал, и попытался притвориться спящим. Тщетно — предательская полоска света под дверью выдавала его с головой. Аль-Хайтам не осуждал — пусть плачет, если так легче. Слёзы — обычная реакция на стресс, боль или разочарование. Химический выброс. Он видел Кавеха в слезах не раз и не два.   Но каждый раз это вызывало у него странное, неприятное ощущение — будто внутри Кавеха что-то ломалось. Будто Кавех — сложный механизм, а слезы — это не вода, а масло, вытекающее из треснувшего ядра, отравляя все вокруг. О, Кавех, без сомнения, нашел бы для своих слез куда более цветистое и трагическое сравнение. Аль-Хайтам коротко, без изысков, постучал в дверь костяшками пальцев.   Тишина. Затем — шумный вдох .    — Чего тебе? — голос Кавеха был приглушенным, но в нем отчетливо звенела плохо скрываемая враждебность.   Это был тот самый тон, который появлялся, когда Кавех хотел, чтобы его оставили в покое все и сразу. Аль-Хайтам уже безошибочно различал эти оттенки: напряжённая, почти обвинительная интонация, смешанная с лёгкой обидой, но направленной не на него, а на некую причину слёз. Если бы Кавех не был так взвинчен, то ответил бы иначе — спокойно, без раздражения. Или, возможно, встревоженно попросил бы не входить, а голос его дрожал бы от смущения и желания остаться наедине с собой. Или же бросил бы небрежное «я занят», рассеянно, на автомате — если бы был погружён в работу.    Но сейчас Кавех был явно не в себе.   — Ты шумишь, — констатировал аль-Хайтам, не утруждая себя поиском более деликатных формулировок. — Я не могу заснуть.   Шорох за дверью, какой-то стук. А после: — Надень наушники, — нетерпеливо, с тем же обвинительным нажимом.   Коротко и не по существу. Значит, сегодня он не настроен спорить? Странно. Обычно Кавех ухватывался за малейшую возможность для перепалки с соседом — кажется, это занятие он ценил даже больше своего архитектурного призвания. И поздний час его бы ничуть не смутил.   А аль-Хайтам мог бы уйти. И правда — надеть наушники, лечь спать. Но он остался. — Боюсь, если ты продолжишь в том же духе, то затопишь наш дом своими слезами. И наушники здесь не помогут.   Он сказал это не ради шутки, а чтобы услышать привычное — живое — ворчание Кавеха.   И дождался: Кавех фыркнул, с трудом, но всё же — привычно, по-старому:   — Архонты, ты пытаешься меня насмешить. Небо на землю рухнуло?   — Небо на месте, — невозмутимо ответил аль-Хайтам и прислонился лбом к двери. Лёгкий выдох — почти незаметное облегчение.   Они помолчали. Кажется, Кавех отвлекся от печали, потому что интенсивность всхлипов прекратилась. Но аль-Хайтам все еще не уходил. Не мог. Но, не потому, что «ноги приросли к полу» — эта формулировка была больше в стиле соседа за дверью. А потому что незавершенная проблема имела свойство разрастаться. И рациональная — то есть большая — часть мозга аль-Хайтама упорно подкидывала картинки завтрашней генеральной уборки. И была еще другая часть — та, что досконально изучила привычки Кавеха, его вкусы, мимические реакции, научилась читать настроение по опущенным ресницам и едва заметным изменениям в голосе. И эта часть настойчиво подсказывала: так просто это не закончится.   — Может хватит там торчать? — снова подал голос Кавех, и опять с той первой, колючей интонацией.   — Это мой дом. Я буду торчать там, где считаю нужным.   Дверь распахнулась так резко, что секретарь едва успел отстраниться. Свет из комнаты ударил по глазам. Кавех стоял на пороге — ожидаемо помятый, взъерошенный, домашний, покрасневший от слез. Окно было приоткрыто, но в комнате все равно стоял тяжелый, спертый запах — древесная стружка, и что-то неприятно сладковатое.   — Это жутко, знаешь? — бросил Кавех, окинув его взглядом. — И максимально странно.   — Я жуткий? — уточнил аль-Хайтам, опираясь ладонью на косяк. — Думаешь, твои рыдания за стеной звучат как колыбельная?   Он не хотел конфликта — всего лишь поддерживал выбранную тактику: перевести курс со страданий на злость. Пусть Кавех лучше дуется, чем плачет. Тигнари как-то упоминал, что нервные клетки не восстанавливаются.   Механизм был запущен успешно.   — Да чтоб тебя, аль-Хайтам! — Кавех буквально задохнулся от возмущения, едва не выплюнув слова. — Клянусь Селестией, я куплю тебе этот дурацкий учебник по эмпатии! Я не хочу тебя видеть. Да вообще никого не хочу. Неужели непонятно? Неужели неочевидно, что последнее, чего мне сейчас хочется — это твое присутствие под моей дверью и твои замечания о том, какой я сопляк, раз позволяю себе плакать?! Надень свои наушники, отвернись к стене и просто оставь меня в покое! — Я не говорил, что ты сопляк, — возразил аль-Хайтам. Его неизменно удивляла способность Кавеха находить в его словах скрытые смыслы, которых там отродясь не было.   Уже почти захлопнувший дверь архитектор, замер, придержал ее рукой, затем снова приоткрыл.   — Чего? — переспросил он, снова шмыгнув, но уже без прежней плаксивости.   — Слезы — это нормально. Но не думай, что, если ты будешь рыдать на весь дом, то я буду делать вид, что ничего не слышу.   — Да Семеро Архонтов! Я не рыдал на весь дом. И даже если так! Тебе-то какое до этого дело?   — Такое же, как и до твоих радостных новостей или негодований по поводу очередного нерадивого заказчика. Ты приходишь ко мне, и я тебя слушаю, Кавех. Почему же слез ты так стыдишься?   Глаза Кавеха беспокойно забегали по лицу аль-Хайтама, явно пытаясь уличить его в издевке.    — Слезы — это проявление слабости, — проговорил он неуверенно, будто долго подбирал слова и боялся выдать лишнее.   — Кто тебе сказал? — голос аль-Хайтама был ровным, даже чуть ленивым.   — Ну… общество, — Кавех пожал плечами, чуть нервно. — Какой заказчик захочет доверить постройку дома архитектору, который ревет по каждому поводу? Репутация истерика мне ни к чему.   — Я думал, ты беспокоишься только о том, как бы не получить репутацию человека, который живёт со мной. Кавех улыбнулся уголком рта — кажется, лед оттаял. Он смахнул со лба растрепавшуюся прядь и, тяжело вздохнув, всем телом опёрся о косяк.   — У меня нет депрессии, не думай, — уже спокойнее сказал он. — Было что-то похожее, да… после… ну, ты знаешь. До того, как ты рассказал мне правду об отце… В общем, ты понял, — он кашлянул, отводя взгляд в сторону и бездумно оглядывая царящий в его комнате творческий беспорядок. — Прости, что помешал твоему сну. На меня иногда накатывает. Когда думаю о матери… о том, насколько мы отдалились. Сегодня встретил одного студента из Академии, у которого тоже мать уехала. Точь-в-точь, как я тогда — такой же зеленый... Я, конечно, уже мог о себе позаботиться, но все равно… был ребенком. И… вот, — он неопределенно махнул рукой в сторону комнаты. — Вернулся, пытался работать, сосредоточиться, а потом наткнулся на старую коробку с нашими письмами, и как-то… накрыло. Извини. Я не хотел мешать.   Аль-Хайтама «не накрывало», и, в целом, он с трудом мог понять эту концепцию. Периодически он вспоминал свою бабушку — но это была не столько острая скорбь или сожаление, сколько тихая, почти аналитическая грусть от осознания того, что она ушла раньше, чем увидела его успехи в Академии, раньше, чем удостоверилась, что у него та самая тихая и спокойная жизнь, какую она ему желала. Он любил бабушку, но воспринимал её уход как естественный ход вещей: она прожила свою жизнь ровно столько, сколько было ей отведено. Это был просто факт.   Он мог бы скорбеть по трагично погибшим родителям — но он их даже не помнил. Их отсутствие было данностью, а не потерей. А вот Кавех точно бы терзался, даже не имея воспоминаний. Эх, Кавех. Вечно спотыкается о свои «а что, если бы». У аль-Хайтама же только — «случилось» и «было и прошло». И аль-Хайтам мог бы предложить Кавеху перестать ждать, когда «накатит», и решить первопричину. Проработать. Поговорить с матерью. Уничтожить письма, раз они — триггер. Но он не стал.   Потому что Кавех, скорее всего, разразится тирадой в духе: «О, несравненный мудрец аль-Хайтам, какие еще гениальные решения предложишь? Может, мне еще составить график эмоциональных срывов или разработать проект по оптимизации дестких травм?». И в итоге будет расстроен еще сильнее, а завтра будет злиться и за свою вспышку, и из-за того, что аль-Хайтам снова оказался прав. И убираться будет с удвоенным усердием, будет командовать, чтобы хоть как-то восстановить контроль. Аль-Хайтам не способен был постичь внутренний мир Кавеха, равно как и Кавех никогда не проникся бы его логикой. Сколько бы они ни жили бок о бок, они не могли бы залечить раны друг друга своими способами. Неэффективно. Пустая трата ресурсов.   — Ты ел сегодня хоть что-то? — спросил аль-Хайтам, прерывая затянувшуюся паузу и ловко меняя тему разговора.   Плечи Кавеха заметно опустились — но не от грусти, а от облегчения. В глазах мелькнула благодарность за то, что сосед не полез в душу, не стал разбирать его чувства по полочкам. Это было их негласное правило: даже если между ними появлялось тепло, дистанция оставалась.   — Заказчик угощал обедом, представляешь? О, и я так объелся, что думал, до следующего дня ничего не захочу, — с неожиданным оживлением ответил Кавех и, отлипнув от косяка, потянулся, чтобы размять затекшие мышцы.   — Я взял тебе питу у Ламада. Если голоден — она в холодильном шкафу. И пиво там же. А я собираюсь спать.   Кавех просиял. Искренне, почти по-детски. Следы недавних слез почти исчезли, лишь кончик носа оставался предательски красным. Посторонний решил бы, что причиной столь бурной радости стало упоминание еды и алкоголя, но аль-Хайтам знал: Кавех успокоился из-за этой неявной, почти скрытой заботы. Из-за того, что он, аль-Хайтам, не проигнорировал его состояние, не заперся в комнате с шумоподавляющими наушниками, из-за того, что он купил еду на двоих, а не только себе.   — Насчет питы я еще подумаю, а вот пиво — с удовольствием, — с энтузиазмом заявил он. Аль-Хайтам лишь коротко хмыкнул в ответ и развернулся, чтобы уйти. Уже в спину ему донеслось, чуть тише: — Спасибо! За пиво и… ну… ты понял.   — Мгм, — аль-Хайтам коротко кивнул и, бросив взгляд через плечо, отметил для себя редкое, слегка обескураженное и оттого непривычно кроткое выражение на лице соседа. — Вместо благодарности, просто постарайся в дальнейшем производить меньше шума.