Убить Остина Гриффина

      Дом к вечеру затих, прислушиваясь к новому равновесию.       Фэн Сю уловил это раньше остальных. Защитные контуры особняка отозвались на дневной всплеск и теперь тонкой, почти невидимой сетью звенели от подпитки. Слуги ступали мягче. Юэ не отходила далеко от матери. Даже мальчик — чудесный, невыносимо светлый мальчик — сумел удержать своё восхищение при себе и не разнести его по всему дому.       Хорошо.       Значит, Линсюань действительно спала. Или хотя бы перестала притворяться бодрой.       У двери их комнаты Фэн Сю задержался на миг — по старой привычке. За долгую жизнь он входил в женские спальни без счёта, но только перед этой дверью тело само сбавляло шаг. Здесь кончались игры, сделки, войны; за порогом оставалось то немногое, что он не позволял миру трогать.       Он вошёл беззвучно.       В комнате горела одна лампа. Тёплый свет лежал на резном изголовье, на складках покрывала, на тёмных волосах Линсюань, рассыпанных по подушке. Она лежала на боку, повернув голову к окну. Услышав его, не вздрогнула — только медленно перевела взгляд.       И это тоже было хорошим знаком.       Слабость не оставляет в глазах такой прямоты.       Фэн Сю закрыл дверь и несколько мгновений просто смотрел на неё. За день он проверил всё, что следовало: состояние хорошее, отката нет, внутренняя архитектура центров стабильная, сила синхронизировалась с новым основанием, как дорогой клинок входит в ножны. Поводов для тревоги не осталось.       И всё же он стоял, не двигаясь.       Линсюань улыбнулась первой — едва заметно, одними уголками губ.       — Что? — тихо спросила она. — Любуешься?       — Проверяю, — ответил он, подходя ближе.       — И каков вердикт?       Он остановился у кровати.       — Терпимый.       Она фыркнула почти беззвучно, но в глазах мелькнул прежний свет. Не тот высокий, жреческий, который сегодня прошёл по дому и заставил даже камень в основании стен отозваться чистой нотой. Другой. Личный. Тот самый, ради которого когда-то оказалось недостаточно ни здравого смысла, ни осторожности, ни всего прочего, чем он жил до неё.       Фэн Сю сел на край постели и провёл тыльной стороной пальцев по её щеке. Кожа была тёплой — без горячки, без признаков истощения. Просто тёплой. Живой. Ладонь скользнула ниже, к шее, и задержалась там, где бился пульс.       Ровно.       Линсюань смотрела на него снизу вверх с терпеливым выражением, которое появлялось у неё всякий раз, когда он изображал патриарха, не доверяющего миру, судьбе и даже чужому сердцу, если оно билось не под его рукой.       — Фэн Лин, — мягко сказала она, — я не исчезну, если ты перестанешь считать удары.       — Это ещё нужно проверить.       — За столько лет не наигрался?       Он чуть склонил голову, и уголок его рта дрогнул.       — За столько лет я научился играть осторожнее.       Линсюань вздохнула, но взгляда не отвела. Под её спокойствием всё ещё чувствовался отголосок прорыва. Тело будто вспоминало себя заново. Сила, много лет стеснённая запретами и печатями, наконец получила русло и теперь осторожно расправляла берега.       Он слишком долго вёл её к этому, чтобы пропустить хоть один сдвиг.       И слишком долго боялся не успеть.       Фэн Сю наклонился и поцеловал её в лоб. Потом в висок. Потом в уголок губ, где задержался дольше, чем собирался. Линсюань прикрыла глаза, и в этом движении было доверие — спокойное, глубокое, от которого у него до сих пор временами становилось внутри непривычно тихо.       Её пальцы скользнули по его запястью и удержали.       — Ты сегодня страшно доволен собой, — пробормотала она.       — Имею право.       — Значит, дело серьёзное.       Она сказала это почти лениво, но слишком хорошо знала его, чтобы не услышать натянутую струну под ровным голосом. Линсюань никогда не была глупой, но всегда в первую очередь думала о других. За это он когда-то и полюбил её — не меньше, чем за лицо, голос, взгляд и тот опасный запас мягкости, с которым она умудрялась оставаться несгибаемой.       Фэн Сю не ответил сразу. Он убрал волосы с её плеча — чёрные, густые, тяжёлые. У Линсюань до сих пор были волосы женщины, которой время так и не решилось сказать всё, что думало.       Хорошо.       Он бы и не позволил времени взять своё без боя.       Линсюань приподнялась на локте, одеяло сползло ниже, открывая плечо. На тонкой коже легла золотистая дорожка лампового света. Фэн Сю проследил её взглядом и вдруг остро, почти сердито ощутил, как хочет коснуться её уже не как защитник и хранитель, весь день державший в руках хрупкое и дорогое.       Как муж.       Он медленно провёл пальцами по её плечу вниз, к локтю, и обратно. Кожа под ладонью отозвалась лёгким теплом. Дыхание Линсюань осталось ровным, но стало глубже — настолько, чтобы он заметил. За эти годы он выучил многое, что не полагалось замечать никому другому.       — Ты сейчас опять начнёшь молчать с таким видом, будто уже всё решил, — сказала она.       — Тебя это когда-нибудь останавливало?       — Нет. Но иногда раздражало.       — Рад, что не растерял прежнего очарования.       Она улыбнулась шире — устало, тепло, по-настоящему. И эта улыбка показалась ему сильнее любого света, вспыхнувшего сегодня в доме. Прорывы, артефакты, ступени, редчайшие схемы имели смысл только при одном условии: она должна была смотреть на него так же завтра. И послезавтра. И ещё долго после того, как все, кто считал его чудовищем, окажутся правы лишь наполовину.       Фэн Сю наклонился ниже и прижался лбом к её лбу. Линсюань тихо выдохнула, её рука легла ему на шею — привычно, уверенно, словно между ними не было прожитых лет, недосказанных тайн и целого мира, который давно следовало бы признать враждебным их счастью.       Возможно, она и правда не знала, насколько враждебным.       Тем лучше.       Он уже однажды переписал судьбу их дочери прежде, чем Линсюань успела понять, что именно должна была потерять.       И с тех пор продолжал делать то же самое — в других формах, с другой ценой, с куда большей изящностью.       Фэн Сю оттолкнул эту мысль почти раздражённо. Она была правдивой, а потому сегодня ей следовало молчать. Впервые за очень долгое время можно было позволить себе несколько минут без расчёта.       Он поцеловал её снова — глубже, медленнее. Линсюань ответила сразу, без той застенчивой мягкости, что бывает у юных женщин и быстро проходит там, где люди живут друг с другом, а не разыгрывают близость. Их связывала память тела, узнавание, жар, который не вспыхивает на миг, а держится годами — слишком прочный, чтобы считать его простой слабостью.       Одеяло сползло ей на талию. Фэн Сю скользнул ладонью по её спине, чувствуя под пальцами тонкую, знакомую дрожь. Линсюань притянула его ближе, и в этом движении было всё, за что он когда-то заплатил бы больше, чем признал бы даже перед самим собой: доверие, привычка, желание, право.       — Ты же не собираешься сейчас снова рассуждать о моём состоянии? — шепнула она ему в губы.       — Уже нет.       — Слава богам.       — Им бы я на твоём месте не радовался.       Она тихо рассмеялась. Фэн Сю поцеловал её сразу — жадно, почти сердито, будто не хотел отпускать даже этот короткий смех.       Потом слова стали лишними.       Кристаллическая лампа у изголовья горела ровно. За окнами шуршал сад. Дом дышал спокойно, как место, где на несколько часов отступили опасность, споры и чужие интересы. Фэн Сю ловил губами соль на её коже, тепло под пальцами, знакомый изгиб тела, и в каждом касании было желание, смешанное с почти злым облегчением человека, который снова успел.       Линсюань жила. Хотела его. Тянулась навстречу без страха и боли.       Этого было мало, если мерить рассудком. И невыносимо много — если всем, что в нём ещё умело желать.       Позже она лежала у него под рукой — растрёпанная, тёплая, с закрытыми глазами и той особенной ленивой расслабленностью, которая приходит, когда телу по-настоящему хорошо. Фэн Сю долго молчал, перебирая пальцами её волосы.       Она тоже не спала. Он слышал это по дыханию.       — Ты уедешь, — сказала Линсюань наконец.       Ровно. Почти спокойно. Уже понимая всё.       Фэн Сю посмотрел в потолок.       За это он тоже её любил: она умела не задавать лишних вопросов там, где правда от них не становилась мягче.       — Да.       Линсюань помолчала. Потом чуть повернула голову, касаясь щекой его груди.       — Только из-за девочки?       Он усмехнулся безрадостно.       — Из-за того, что тянется за ней.       — Это настолько серьёзно?       Он ответил не сразу. Рука замерла в её волосах. Под ладонью всё было слишком знакомо, слишком дорого, слишком живо — и уже одним этим раздражало мир.       — Настолько, что я ухожу именно теперь, — сказал он наконец.       Линсюань вздохнула. Устало, без надрыва.       — Тогда иди.       Он опустил взгляд.       — Вот так просто?       Она открыла глаза и посмотрела на него снизу вверх — сонно, прямо, с той мягкой непреклонностью, от которой когда-то его не спасли ни следы чужой крови вокруг, ни цветы под деревом, ни годы.       — Нет, не просто, — сказала она. — Но если я попрошу остаться, ты всё равно уйдёшь. А если промолчу — уйдёшь с меньшей виной. Зачем мне облегчать тебе жизнь?       Фэн Сю тихо рассмеялся.       — Жестокая женщина.       — Ты сам меня выбрал.       — Худшая из моих привычек.       — Лжёшь.       — Разумеется.       Он поцеловал её в висок. Линсюань снова прикрыла глаза, но теперь в её лице мелькнуло что-то хрупкое: знание цены. Не полной — той она не знала и знать не должна была. Другой, обычной женской цены за жизнь рядом с тем, кто никогда не принадлежал дому до конца и всё равно раз за разом возвращался именно сюда.       Фэн Сю прижал её крепче.       Уйти он всё равно уйдёт.       Но ещё несколько минут могли принадлежать только им.              Утром Синьюй нашёл его до завтрака.       Без лишних предисловий, с тем лицом, которое у него бывало всякий раз, когда решение уже принято, но всё ещё раздражает самим фактом своего существования.       — Я увезу их на Гору рыцарей, — чётко, словно рапортуя, сказал он.       Фэн Сю посмотрел на него молча.       — Хаоченю ещё рановато окончательно выбирать скакуна, — продолжил Синьюй. — Но это единственное место во всём Шэнмо-Далу, куда ассасины не суют свой нос.       Вот как.       Фэн Сю едва заметно усмехнулся. Он знал и другие места на континенте, говорить о которых считалось у людей дурным тоном.       — Годится, — кивнул он, глядя в сторону кухни, откуда уже доносились запахи свежей выпечки. — Юэ остаётся с Линсюань. Дом я закрою сам, охрана скоро прибудет.       Зять всё-таки умел думать, когда требовалось.       — Когда выдвигаемся?       — Сегодня, — ответил Фэн Сю, — Ты с детьми — на Гору. Я — по своим делам.       Синьюй нахмурился, но спорить не стал. Только уточнил подробности насчет охраны — коротко, без лишнего благородного шума.       Трон ему, как выяснилось, выдали не по ошибке.       Продолжение следует...