Со мной или против меня

– Ты неуравновешенный, опасный для общества сраный нарик. Я не должен был связываться с тобой. Ронан Ниалл Линч, Джозеф Кавински и черная БМВ скрывались от чужих глаз на пустой парковке. – Позняк метаться. Должен, не должен – какая вообще нахрен разница, Линч? Риск делает твою сраную жизнь интереснее, адреналин – будоражит, скука – сводит с ума. Если во всем себе отказывать, то что останется в итоге? – Ты хотел убить моего брата. – Но не убил же. Ронан проглотил застрявший поперек горла ком – нет, это был не ком – острый нож, нарисованный на дверях взорвавшегося Мицубиси, на дверях еще сотни таких же, спрятанных в лесу, режущий его изнутри. – ТЫ чуть не умер. Та херня... Если бы не мой кошмар, то мы бы все нахрен сдохли. – Помнишь, что я говорил, детка? – усмехнулся Кавински и противная ухмылка исказила его искусанные губы. – Смерть – всего лишь скучная побочка. Ронана разъедал гнев. Кавински был спокоен. Почти что мертв. – Ты просто играешь со мной, да? Тебе, блять, нравится выводить меня. Ну как, весело? Обязательно расскажи друзьям, каким безумно веселым выдался уик-энд. – Я не играю с тобой. Больше нет. – Ненавижу, когда мне лгут, а ты просто не умеешь по-другому. В ответ он холодно дернул уголком губ. С Кавински всегда было трудно понять, что правда, а что нет. С Кавински вообще никогда понятно не было. – Ты знаешь, что это всё херня собачья. – Я не знаю. Я ничего о тебе, блять, не знаю, Джозеф Кавински. – Ты знаешь мое имя и один мой маленький секретик. Разве этого недостаточно? Ронан посмотрел на него так, будто старался потушить об его самодовольное тощее лицо окурок, но в итоге обжегся сам. И сгорел. До тла. Сжег вместе с собой всю Генриетту, "Кобана", Мэтью, Ганси, Джейн и Пэрриша. Сжег Кабисуотер и силовую линию. Весь мир – в пожаре не выжил никто. Он и Кавински тоже умерли. Всегда были мертвы. Они не принадлежали ни миру грез, ни миру людей. Может, даже себе. Спали и видели истину, бодрствовали и пытались её сдержать. Кавински был прав: больше не осталось ничего. Только они одни и заговорщический шепот леса в ушах. Ронан закрыл глаза и прислушался. – Со мной или против меня? – Заткнись. Ничего не говори. Дай мне подумать. Шум стих. Остался только летний ветер, изредка проезжающие вдалеке машины, колокольчики на двери заправки с яркой неоновой вывеской и он, Грейуорен, почти лишившийся своего леса. Что случилось бы, не окажись он рядом? Мэтью погиб бы в одном из белых Мицубиси. Его золотые кудри, покрытые кровью, догорали бы вместе с рванувшим двигателем, а на лице сверкала все та же жизнерадостная улыбка, потому что Мэтью по-другому не умел. Кавински сгорел бы заживо, уничтоженный собственным кошмаром. Его обугленное тело превратилось бы в пепел и, облепив с ног до головы, приследовало Линча всю оставшуюся жизнь. Через пару минут Ронану показалось, что Кавински просто взял и ушел, а может навсегда исчез, но когда открыл глаза, то обнаружил его в паре сантиметров от собственного лица. Черные глаза, один из которых украшал кругляшок синяка, не прикрытые стеклами дурацких белых очков, смотрели прямо вглубь Ронана Линча, видя его насквозь. Рука Кавински, ледяная и костлявая, крепко обхватила его горло и, сжав, притянула к себе. – Бум! – прошептал Кавински. Бум. И они поцеловались. Нет, это больше походило на драку, в которой каждый пытался задеть больнее. Что-то безумное, опасное, неконтролируемое. Ронан грубо прижал его к дверце БМВ, путаясь пальцами в покрытых пеплом темных волосах, а Кавински в ответ больно прикусил губу Линча и сжал руки на чужом остром кадыке еще крепче. Они барахтались, вкушая друг друга, будто тонули. Воровали друг у друга кислород, пережимали артерии. Когда это наконец кончилось, то их опухшие красные губы напоминали кровавую бойню. Кавински хмыкнул. Как-то по-дурацки весело. Впервые с того самого момента, как Ронан избил его, запихал в тачку и вдавил газ на полную. Впервые с того момента, как Кавински пытался себя убить. – Папочка Ганси не наругает тебя за опоздание домой? – На хуй сходи. Но Ронан чувствовал, что все обязательно переменится к лучшему.