хром

Они наступают друг другу на развязавшиеся шнурки кроссовок, путаются в чужих руках и неловко сталкиваются зубами в очередной раз; Арсений промахивается курткой мимо крючка, и та с шорохом падает им под ноги. Антон неловко оступается, и Арсений снова смеётся, утыкаясь носом ему в шею. В город едва слышно вползает июль, и питерские белые ночи устало угасают — в квартире настолько темно, что не сразу удаётся нащупать ручку двери в комнату; свет никто из них двоих включать не торопится, и Арсений наконец запинается о порог, но чужая рука вовремя крепко ловит под локоть. — Стоять, — хрипло говорит Антон, — куда. И Арсения от этого его тона неожиданно ведёт; он порывисто тянется снова за очередным поцелуем, но на плечо уверенно ложится ладонь, толкающая на пол. Антон вынуждает опуститься на колени перед ним, скользит пальцами по скуле, приподнимает голову за подбородок: Арсений прикрывает глаза, жмётся щекой к ладони. Они оба пьяные, жадные и отчаянные, и темнота безропотно принимает их в свои объятия, как Арсений — Антона, такого самоуверенного и до щемящего трепета в клети рёбер нежного. Рука соскальзывает назад, слегка давит на затылок; Арсений понятливо тянется к джинсам, чтобы расстегнуть раздражающе заедающую молнию. Антон всё же давится ускользающим воздухом, когда губы мокро размазывают слюну; перехватывает за волосы, чтобы притянуть ближе. Арсений, направляемый уверенной рукой, быстро ловит нужный ритм и прикрывает на мгновение глаза. Воздух вокруг кажется горячим и безумным; запутанные в волосах пальцы ощущаются как что-то само собой разумеющееся, и он привычно подставляется под прикосновения. Ладонь плывёт по виску, соскальзывает на подбородок, чтобы проследить аккуратным движением линию челюсти, дрейфует куда-то в сторону шеи; Антон устраивает длинные пальцы на горле, почти обжигая ледяным металлом колец, притягивает за затылок — ближе, жарче. Арсений берёт глубже, непроизвольно утыкается носом в пах, оказывается награждён хрипнущим стоном; под чужими подушечками пальцев, прижимающихся к шее, отчаянно бьется пульс. Антон прерывисто выдыхает и отстраняется первым, наклоняется, чтобы поцеловать глубоко и терпко, с языком и ловящими за нижнюю губу зубами, — во рту остаётся солоноватый привкус слабо кровоточащей царапины. Арсений не успевает понять, но его толкают в сторону кровати; приходится наощупь найти подушку, чтобы неловко сунуть под бёдра. Антон — пьяный и отчаянно-дикий от этого — жалит его в шею быстрым поцелуем, чтобы через мгновение прихватить кожу, оставить полыхающий след и торопливо зализать ноющую метку. Мир на секунду вспыхивает, словно от оголённого провода. Кажется, что у Антона на кончиках пальцев танцуют острые искры тока; едва-едва не обжигают, когда тот скользящим движением касается рёбер. Смазка пахнет химозной клубникой, и Арсений хочет сказать, что вообще-то ягодные запахи он терпеть не может, но Антон торопливо клюёт его куда-то в ключицу, и Арсений думает, что всё это неважно, настолько неважно. Он наудачу приподнимает голову, неловко попадает губами в отросшую, чуть колющуюся щетину, удерживает глупый смешок и откидывается обратно на простыни. Антон шепчет что-то мягкое на ухо, но звуки смазываются и тонут в полумраке комнаты; приходится вслепую вытянуть руку, поймать пальцами за подбородок и притянуть к себе, чтобы взглянуть в глаза, выцепив зелёно-ореховое из потёмков. Губы у Антона большие и мягкие. Можно? Можно. Он почти не осторожничает, и Арсений сам себе клянётся сохранить где-то на подкорках памяти вот такого Антона — с придурью, испачканными в клубничной смазке пальцами и этими совершенно бешеными глазами. В сердце тянет, нужно провериться у кардиолога, Антон будто бы прорастает в рёбрах, мышцах, мозгу, замирает в отражении радужки, это всё слишком, слишком интимно, и полумрак комнаты умеет хранить тайны, вот только сам Арсений их хранить не умеет совсем, и на языке крутится терпкое, невысказанное, вяжущее рот, и он ловит чужие отрастающие кудри, чтобы пропускать их сквозь пальцы, не глядя, посмотришь — а там Горгона уставится в глаза, и пути назад уже нет. Он чувствует чужую ладонь, опасно скользящую к внутренней стороне бедра, улавливает сиплое сбившееся дыхание и наконец приподнимает голову с подушки, чтобы хотя бы попытаться собрать из кусочков цельную картинку, раз за разом рассыпающуюся пазлом на тысячу деталей под веками, потому что всё происходящее синонимично слову «слишком». Слишком близкий, стирающий напрочь все личные границы Антон, слишком раскалённый опаляющий жар, вулканической лавой разливающийся под кожей, слишком загнанно и одновременно ликующе стучащее сердце, бешено долбящееся в грудной клетке. Тот снова мокро и горячо целует его в шею, и мурашки рассыпаются по коже, выглядывают, чтобы увидеть, кто с ними такой нежный. Через мгновение Арсений стискивает зубы, потому что медленно входящий в него Антон — это всё ещё больно, а их торопливой, смазанной подготовки не хватает; но это одновременно глубоко, тесно и горячо, и он готов простить тянущую боль, когда Антон в очередной раз входит до упора, вынуждая рвано глотать воздух, которого внезапно становится слишком мало. Рука снова ложится на горло, давит по-хозяйски сильно и уверенно, но, когда Арсений сталкивается взглядом с чужими глазами, — и Персей проигрывает Горгоне, — в них плещется глупая нежность, готовая затопить весь монохром тёмной комнаты вперемешку с тенями прошлого, возящимися у стен. Он думает о горьковатом привкусе одной сигареты на двоих, дотлевшей до фильтра, привычной тяжести ключей от Тахо, ложащихся в ладонь, дешёвых бургерах на заправке; думает о страхующем «забрать тебя?», вынуждающем почти задохнуться от отчаянной привязанности «я помню номер квартиры», бьющим точно в солнечное сплетение «поехали ко мне». Пульс снова отдаётся в висках, вынуждая вжаться затылком в подушку. Антон ускоряет темп, выбивая из головы все мысли, пока Арсений не стонет в голос, пока потолок не начинает качаться перед глазами, пока на языке не остаётся лишь тягучее послевкусие удовольствия; привычный мир вздрагивает, но всё ещё держится, и этот импульс дрожи отдаётся в позвоночнике, — Антон отодвигается, отпуская Арсения. Они оба дышат жадно и вымученно, горячечное тепло медленно вытекает из тел, растворяясь в ночном воздухе из приоткрытого окна, и приходится тянуться за одеялом, сталкиваясь запястьями и лодыжками. Арсений осторожно, на пробу ловит Антоновы губы, такие мягкие и податливые, и чужое дыхание дрожит на скуле пламенем свечи. Антон внезапно укладывает голову ему на грудь, и это ощущается интимнее, чем всё, что было до; усталый город баюкает их обоих, гася последние яркие окна в доме напротив. Арсений нащупывает около подушки телефон, щурится, вглядываясь в экран с выкрученной на максимум яркостью, созданной, видимо, для того, чтобы быстро, но отнюдь не безболезненно выжигать роговицу глаза, — цифры, расплываясь, показывают два часа. Он поворачивается на бок, обхватывая Антона поперёк груди, и простыни под ними совершенно мокрые, но спать хочется сильнее, и Арсений хрипло шепчет что-то, подозрительно напоминающее «останься»; впрочем, завтра это можно будет списать исключительно на его сонный мозг. Город погружается в сон, и сон этот — летаргический.