Короли не просят

– Это невозможно! – голос Портоса громом разнесся по дому. Кричать он не собирался, он так разговаривал, но Арамис все равно поморщился. Пил всю ночь или работал? Точно не спал, выспавшиеся не шипят от каждого звука. – Как его вообще чему-то учить, если он каменеет от любого слова?! – А ты голоса-то поубавь – глядишь, и мальчишка неметь перестанет, – нет, их иезуитской светлости определенно нужен отдых, а то ведь кусаться начнет. А кому он, впрочем, не нужен, отдых-то? – Я, по-твоему, кричу?! – от того, как Портос не-кричал спасибо что стекла не задребезжали. – Я во всем виноват?! – Никто ни в чем не виноват, – поспешил вмешаться Атос, устало потирая виски. – Прекратите друг друга есть. Мальчишка боится не нас. Вернее, не только и не столько нас. Чтобы он успокоился и расслабился нужно время. Время, которого у них нет, но вслух об этом лучше не говорит, чтобы не начинать новый бессмысленный спор. Арамис хочет невозможного – и от них, и от Филиппа. Но они уже согласились – жаловаться поздно. – Он делает неплохие успехи в верховой езде, – оптимизма Арамиса могло бы хватить на десять отставных мушкетеров, но не хватало на троих заговорщиков. – О да, – рявкнул Портос, возмущенно хлопнув ладонью по столу. Стекла все же зазвенели. – То-то у него все бедро в полосочку! Ты его хлыстом дрессируешь, а он потом от каждой тени шарахается! – Не говори глупостей, – Арамис так красноречиво закатил глаза, что у Атоса отлегло от сердца. Если в словах Портоса и есть правда, то ее ничтожно мало и разговор о гуманности можно даже не заводить. – Я хлестнул его всего два раза. В первый раз он чуть не порвал лошади рот, во второй – пытался свернуть себе шею. Больше он не делает ни того ни другого. И вообще он умница и в дрессировке не нуждается. – Видел я, как… – Портос! – теперь и Арамис слегка повысил голос. – Если ты не понимаешь разницы между болезненным ударом и легким хлопком… Не желая дальше слушать разгорающийся спор, Атос залпом допил вино и вышел из столовой. Оба друга по-своему были правы и оба ошибались. А хуже всего было то, что и сам Атос чувствовал себя слепым щенком, спотыкающимся на каждом шагу. С Филиппом было непросто. Порой он начинал напоминать почти нормального человека, но, стоило косо на него взглянуть или поправить, начинал сбиваться, пугаться и извиняться. Винить его за это было сложно – попробуй не бояться всех, после такой-то жизни. Но и нормально учить того, кто вздрагивает от каждого замечания – невозможно. – Они опять ссорятся из-за меня? – теперь очередь вздрагивать настала для Атоса – погруженный в свои мысли, он не заметил прижавшегося к стене Филиппа, пока тот не подал голос. – Подслушиваете? – хмыкнул бывший мушкетер. Юноша покраснел и быстро замотал головой. Он был в незаправленной рубашке и босиком, без перевязи и с наспех собранными влажными спутанными волосами. Опять с утра пораньше на реку один бегал? – Я не специально, – голос его шелестел так тихо, что нарастающие звуки из столовой действительно грозили его заглушить. – Не специально стоите тут? – бранить бедолагу Атос не собирался, как и оставлять слушать чужую ругань. – Ну-ну. Пойдемте-ка найдем вам занятие. А об этих двоих не переживайте, они будут спорить даже о том, какого цвета небо. Не воспринимайте на свой счет. Филипп не очень поверил, но покорно позволил взять себя за плечо и увести в одну из комнат верхнего этажа, где обычно проходили занятия, не требующие физической активности. Слово свое Атос сдержал и занятие нашел, да такое, что мордашка будущего государя стала комично скорбной. Насколько быстро Филлип схватывал все, что касалось телесных упражнений, настолько же неисправимо деревянным он оставался, когда требовалось владеть лицом и голосом. – Еще раз, – безжалостно прервал отчаянно запинающегося юношу Атос. – Громче и увереннее. Вы – король, помазанник Божий, выше вас только солнце. Вам не следует читать указы так, будто вы молитесь или просите подаяния. – Королевские указы озвучивает глашатай, а не король, – возразил Филипп, глядя в стол. – Но король должен уметь отдавать приказы. Не шепча, не пряча глаз и не допуская мысли, что его могут ослушаться, – Атос настойчиво пододвинул юноше ненароком оттесненный с глаз долой документ. – Читайте. Громко. – Давайте в другой раз? – взмолился Филипп, окончательно утратив королевский вид. Ну точно ребенок, которого заставляют есть пресную кашу. Бывший мушкетер на силу сдержал грустную улыбку. Рауль в детстве смотрел точно также, когда не хотел учить скучный урок. Ну просто средоточие вселенской скорби в одних глазах, да и только. – Читайте. И меньше думайте о том, что у вас что-то не получается. – Я стараюсь, – Филипп обреченно взялся за проклятый листок. Если раньше он просто бормотал, то теперь еще и заикался, читая хуже с каждой строкой. Вот и что с ним таким делать? – Прекратите думать, – не выдержал, наконец, Атос. Юноша с заметным облегчением замолчал. – Представляйте себе птичек, дам, овечек, кого хотите, только прекратите считать собственные ошибки! Король имеет право запнуться, чего не следует делать – так это придавать этому значение. Если король уронил вазу – виновата ваза! – У меня так не получается. Я не могу отвлечься. Атос скептически хмыкнул и мысленно отругал себя за крамольную мысль последовать примеру Арамиса и взяться за хлыст. Вот уж это точно отвлечет! Вместо этого он опустился за стол сбоку от Филиппа, поймал вздрогнувшее запястье и на пробу провел по ладони острием гусиного пера. После первой царапины пальцы юноши дрогнули, после второй – сжались в кулак. – Расслабьте руку. Ну же! – Филипп подчинился, опасливо косясь на мужчину, тот устроил пойманную ладонь на столе, и, придерживай за кончики пальцев, вновь прошелся пером, на этот раз мягкой его стороной. – Читайте. Глаза будущего короля округлились, когда он понял, что от него требуется. Несколько секунд он задерживал дыхание, после чего, смирившись с нелегкой судьбой, взялся за чтение. Голос его звучал слегка придушено, как бы мальчишка ни храбрился, перо, судя по дрожащим губам и пальцам, щекотало ужасно. Зато не думать у него, кажется, получалось отменно: слова больше не путались и он не запинался, разве что пару раз с губ сорвалось что-то очень напоминающее скулеж. Но это определенно имело отношение не к страху перед ошибками, а к издевательски мягким ворсинкам, соскользнувшим на запястье. Филипп дочитал и Атос отложил перо, с усмешкой глядя на то, как юноша пытается стереть с руки остаточный зуд. – Вот видите, стоит чуть-чуть отпустить повод – и все становится проще. – Да уж, проще, – смущенно проворчал Филипп. – Читайте следующий. Начал юноша вполне уверенно, но, не успел Атос порадоваться, чтец сбился – и все пошло по накатанной. Видя, что голос стал неудержимо вять, а запинки копиться, мужчина протянул руку и осторожно провел по ребрам, скрытым сырой – действительно на реку бегал, паршивец! – рубашкой. Поперхнувшись воздухом, Филипп резко выпрямился и впился в стол, но мужественно продолжил чтение. Пальцев с худого бока Атос убирать не стал, но и снова пощекотать не пытался. Этого контакта самого по себе хватало, чтобы заставить будущее величество забыть обо всем. – В-все, – закончив с чтением, Филипп ненавязчиво попытался отодвинуться от руки. И тихо охнул, когда вместо этого наткнулся на вторую руку, опустившуюся на другую сторону грудной клетки. – Значительно лучше, – похвалил мужчина. И, все же поддавшись порыву, слегка пошевелил пальцами. Задохнувшись на миг, Филипп изо всех сил, кажется, пытался сохранять спокойствие, но с каждым прикосновением все заметнее сгибался и дрожал. Знакомо, как же знакомо! Рауль вел себя также с тех пор, как ему исполнилось лет двенадцать: до последнего делал вид, что он взрослый мужчина, который просто не может бояться щекотки, кусал губы и пытался ненавязчиво утечь из отцовских рук. А потом, не выдерживая, начинал брыкаться и голосить, хохоча до слез. До чего же все мальчишки одинаковые, что виконты, что принцы. Филипп тоже не выдержал – стоило Атосу осторожно поскрести тонкую кожа на верхних ребрах, у самых подмышек, юноша взвизгнул и попытался упасть с табуретки. Упасть ему не дали, но плотина была прорвана: теперь любое прикосновение к ребрам, бокам и плоскому животу вызывало отчаянный смех и вопли. Однако от мужчины не укрылось, что по-настоящему мальчишка сопротивляться не пытается. Ерзает в неловких попытках закрыть руками самые чувствительные места – да, но кто бы не ерзал? А вот попыток всерьез вскочить и вырваться не предпринимает. Смех был легким и громким, не чета обычному напряженному тихому голосу. Как, однако, просто! Парой прикосновений к ребрам, оказывается, прогнать тревогу и скованность проще, чем часами доверительных бесед. Филипп тем временем, не сумев больше выносить издевательски легкие прикосновения к животу, согнулся, обхватив себя руками. Рауль – тот знал, чем это чревато, а вот бедному величеству еще предстояло это прочувствовать. Одна рука Атоса легла юноше на загривок, чтобы не позволить выпрямиться, а вторая прошлась легчайшими царапинами по лопаткам. Эффект был ровно таким, на который бывший мушкетер и рассчитывал – Филипп оглушительно взвизгнул и затрепыхался. Он, видимо, и представить себе не мог, что на спине есть настолько чувствительные места. К его беде, тонкая влажная ткань рубашки не только не защищала, но и, кажется, усугубляла ощущения, а крепкая рука на шее не позволяла сбежать. Злоупотреблять находкой Атос, впрочем, не стал, теперь щекотка явно была на гране терпимой и попытки освободиться стали куда более уверенными. Превращать развлечение в пытку желания не было никакого. Так что пришлось с силой провести ладонью по спине, стирая остатки ощущений, и выпустить взмокшую шею. Филипп продолжал тихо хихикать, лицо его было красным, а вот улыбка – расслабленой, хоть и малость смущенной. Дав юноше немного выдохнуть, Атос занял свободную табуретку и невинно спросил: – Напомните, а почему вы босиком? Мы, кажется, обсуждали с вами, что вам следует беречь свое тело, чтобы потом не пришлось объяснять, почему у короля руки и ноги как у крестьянина. Филипп пожал плечами. И вдруг, сообразив, к чему был вопрос, ойкнул и попытался вскочить. Сбежать Атос ему не дал, умело усадив обратно, сцапав за лодыжку и устроив добычу у себя на коленях. – Ой, не надо, пожалуйста! – Филипп заранее зажмурился, впившись в табуретку, но пинаться не пытался. То ли упасть боялся, то ли не был так уж против. Атос лишь цокнул языком с притворным осуждением. – Филипп, вы опять забыли, чему я вас учил? – он осторожно поскреб дрожащую ступню, юноша закусил губу и заерзал. – Короли не просят. – Я… Ой! Простите! – … и не извиняются, – щекотка усилилась, комнату вновь наполнил смех, хоть и чуть более тихий – теперь у юноши была возможность прятать лицо в ладони. Памяти хватило минуты на две. Затем щекотка достигла пальцев ног – и Филипп, все же попытавшись отобрать плененную ногу, вновь запросил пощады. – Ваше Величество, – укоризненно напомнил о титуле Атос, чуть ослабляя щекотку, но не давая юноше расслабиться. – Повторяю, короли не просят, а приказывают. Дальше комната тонула в смехе еще добрых пять минут, пока несчастное величество смогло сквозь смех и взвизгивания выдавить что-то, достаточно похожее на приказ. Когда это все же удалось, Атос отпустил наконец чужую ногу и позволил себе погладить Филиппа по голове. Тот, спрятав лицо в ладони, продолжал хихикать. Атос даже забеспокоился, не случилось ли с воспитанником истерики от переизбытка чувств, но вскоре сообразил, что юноша, давясь хохотом, пытается воспроизвести собственный “грозный” приказ и смеется именно от этого. На всякий случай налив Филиппу воды, Атос вернулся за стол. Когда юноша окончательно успокоился, попил воды и стер с глаз выступившие от смеха слезы, его ждал неприятный сюрприз в виде вновь пододвинутых бумаг. – А теперь вернемся к нашему уроку. С секунду Филлип хлопал глазами, поражаясь такой жестокости, а затем, вдруг вздернув подбородок, изрек: – Мы, Людовик четырнадцатый, король Франции, повелеваем сжечь эти бумажки и более нам ими не досаждать! И неважно, что серьезного лица хватило на два вздоха, прежде чем величество вновь разразилось смехом. Атос верил, что мальчик еще научится. И станет королем. И будет счастлив.