Биоритм

      I need you to know, I would never be this strong without you

You've seen how I grow, you took all my doubts

'Cause you were home

      Паша страдал на очередной переподготовке в Москве, которая в этот раз была на месяц. Вариант приехать в Петербург на выходные был неосуществим из-за чудовищного рабочего графика Фомы. Сентябрь стал проверкой на прочность для его нервов — и подконтрольных компаний. Он знал, что выплывет и справится со всем, но каждая новая проблема требовала его непосредственного участия. Для секретаря пришлось нанимать новых ассистентов, юристы работали за двойной оклад и по ночам, и все равно работы было выше крыши. Дома Фома не появлялся почти, чаще ночевал в «Трёх кабанах»: возвращаться в пустую кровать, хранившую только Пашин запах, не хотелось — и из кабака было удобнее и быстрее ехать в офис. Фома и не отдыхал практически, времени не было — да и не получалось: он падал на постель, ощущая тошноту от усталости, и все равно не мог мгновенно вырубиться — нельзя же выключить собственный мозг или запретить ему думать. Воскресным вечером он сидел за узким столом в своем номере в Hilton London Metropole, находящемся в самом сердце столицы Великобритании — и в пятнадцати минутах от аэропорта на экспрессе, пытаясь вчитаться в документы одновременно на двух языках. Получалось плохо, буквы сливались перед глазами, и оживший от звонка телефон чуть обрадовал, отвлекая от бумаг именем контакта «Паша». Фома добыл из кейса наушник и дважды нажал на него, принимая звонок. Последние недели две они с Пашей общались только текстом и голосом, показывать свое серое лицо не хотелось, и сейчас он тоже собирался выдать очередную отговорку, пока загружалась чуть расплывчатая картинка с Пашиной стороны. Но Фома даже рот открыть не успел.       — Камеру включи, — тут же велел Паша, даже не поздоровавшись. Тон у него был таким, что проще было согласиться и тапнуть по экрану телефона, давая разрешение на использование этой самой камеры, чем сказать «нет»; и появившееся изображение предательски подсветило глубоко залегшие морщины, припухшие от недосыпа веки и красные из-за отчетливо проступивших капилляров глаза. Паша, до этого лежавший поперек кровати, нахмурился и сел, изменившись в лице. Дотянулся до телефона, вглядываясь в экран добрых три минуты, прежде, чем мрачно резюмировал:       — Красавец просто. Спать не пробовал?       — Паш…       — Если ты сейчас пытался улыбнуться, то выглядело это, как инсульт, — припечатал Паша. — В чем дело?       — Да как-то всё навалилось, — Фома терпеть не мог жаловаться, особенно Паше, который был от него за три тысячи километров почти и сделать ничего не мог. И сам Паша это понимал ничуть не хуже.       — Я скоро буду дома, три дня всего осталось, — Пашин грядущий приезд, естественно, не уменьшал занятость Фомы, просто возвращал смысл его существованию и краски окружающему миру. Без Паши всё словно теряло насыщенность, выцветая до блеклых оттенков. — А твой рейс во сколько? Фома посмотрел на время, чуть поморщившись — он не спал уже немногим больше суток.       — Через четыре часа надо выезжать в аэропорт. Может, во время полёта получится подремать.       — Сейчас попробуй отдохнуть хоть немного, — попросил Паша. — Даже если не заснешь, хотя бы ляг и глаза закрой, а то выглядишь — в гроб краше кладут. Мне сказали — я подумал, преувеличивает… Паша оборвал сам себя, понимая, что растрепал лишнего, зато Фоме стало кристально понятно, кто его сдал, далеко ходить не надо. Толя бы не признался, но больше некому, последние дни он определенно переживал, что шеф загнётся от своей работы где-нибудь в самолёте над Атлантикой, потому что из Лондона они летели в город на ту же букву, но на другом континенте: было у Фомы несколько компаний в Соединенных Штатах с головным офисом в Лос-Анджелесе. Так что в Петербург он с Пашей вернулся в один день, только Паша прямиком с вокзала поехал на труп помощника замминистра культуры — это Фома узнал исключительно благодаря своим людям, доложившим, что майор Семёнов в город прибыл, цел и невредим, и с корабля на бал отбыл на Кирочную улицу причинять правосудие и справедливость. А Фома из аэропорта уехал на длительные встречи, одна из которых была в Смольном, но последняя, к счастью, проходила в онлайн-формате, и в половину шестого Фома мог позволить себе поехать домой — не отдыхать, работать, но хотя бы не в офисе. Было около одиннадцати, когда дверь в его кабинет распахнулась, впуская Пашу, уже успевшего вымыться и переодеться в домашнее. Он обошел стол и обнял Фому со спины, прижимаясь щекой к щеке прежде, чем повернуть его голову к себе и поцеловать.       — Как ты? — Фома развернулся к нему вместе с креслом и потянул к себе, прижимая поближе. Паша на такие внезапные проявления нежности обычно реагировал, как своенравный кот, которого взяли на руки, — шипел и пытался улизнуть, но сейчас не дёрнулся даже.       — Лучше всех. И как-то постепенно разговоры сошли на нет, и всё, наверное, было бы вполне мирно, если б Паша не начал расстегивать рубашку на Фоме, который этот момент проморгал, слишком увлеченный возможностью наконец-то касаться Паши, напоминая себе, как ощущается под пальцами его кожа, каковы на вкус его губы. Когда Паша сам разорвал поцелуй и чуть отодвинулся, Фома застонал, не сдержавшись, — сначала разочарованно, а потом от боли, когда Пашина ладонь коснулась его неосторожно сильно.       — Ничего себе, — присвистнул Паша, явно встревоженный, разглядывая вереницу насыщенных, темных синяков на теле Фомы, соседствующих с точно такими же, но желто-зелеными, медленно исчезающими. Фома только поморщился, подобное внимание в данном конкретном случае никакого удовольствия не доставляло. Он убивался в зале, как только выдавалась свободная минутка, но помогало слабо. Даже спарринги не действовали так, как раньше — Фома то и дело отправлял соперника в нокаут, а сам, окровавленный и измотанный, все равно не мог поймать состояние звенящей пустоты в голове, позволяющее ему выдохнуть. Паша выслушал это откровенно скептически.       — Знаешь, как называется повторение одних и тех же действий с надеждой на иной результат? — Фома вопросительно глянул на него вместо ответа — а Паша вздохнул и притянул его к себе, позволяя уткнуться лбом в плечо. Какое-то время они сидели молча, Паша нежнейше гладил его по спине, опасаясь задеть очередной синяк, а потом снова заговорил. — Значит, надо попробовать зайти с другой стороны. Только когда вот эта вся красота подживет.       — Да ты что, Паш, я с ума сойду раньше, — Фома криво усмехнулся: он продолжал существовать в комбинации бессонницы и сумасшедшего джетлага, при этом вполне отдавая себе отчёт, что еще немного — и ему потребуется профессиональная помощь. Но обращаться к врачам не хотел — по абсолютно логичным и понятным для себя причинам ненавидел больницы. Зато они вдвоём с Пашей с юности свято верили в положительное влияние затяжных парных тренировок, и вместо сна спустились на первый этаж, где одна из дальних комнат в восточном крыле была отдана под домашний спортзал.       — Всё равно не поможет, я пробовал, — с откровенным унынием заметил Фома, пока они разминались. Ему хватало выносливости, чтобы тренироваться часами — если времени хватало, конечно. Физически он выматывался, но морально ощущал себя, как канистра с горючим — поднеси спичку и полыхнёт.       — С мной не пробовал, — упрямо отмахнулся Паша. — Щас всё нормально будет. В три десять ночи по московскому времени — и семнадцать десять по часовому поясу Лос-Анджелеса, у Фомы телефон отозвался сигналом о принятом сообщении от одного из банков, обслуживающего его компании, — Паша лежал на ринге, не сняв боксерские перчатки, и пытался отдышаться, пот с него лил градом.       — Нормально ты так, — прохрипел Паша, не пытаясь даже глаза открыть, на челюсти у него отчетливо начал проступать синяк — сам виноват, семи-контакт в спарринге его не устроил, душа потребовала полного, и Паша так опрометчиво опустил руки в один момент — грех было не достать, в следующий раз будет думать. Фома выплюнул капу за канаты и сполз по ним вниз, на красно-синие маты. Паша сколько угодно мог себя считать талисманом удачи, кроличьей лапкой что ли, и верить в то, что с ним любые замыслы и придумки просто обязаны закончиться успешно, но иногда ему стоило бы прислушаться к чужому мнению. Толку-то от их ночного боксерского рандеву: Фома пока еще не чувствовал ни боли от пропущенных ударов, ни перетруженных мышц, тело было онемевшим от запредельной усталости — и всё равно он бы не смог отрубиться до самого утра, это был пройденный этап. Часа через полтора — в лучше случае два, — сочетание фоновой тревоги и старательно подавляемой паранойи (преимущественно за Пашу, и во вторую очередь — за рабочие дела) выдернет его из кровати с бешено колотящимся сердцем, тупой болью в груди и безостановочными мыслями. Паша подполз к нему ближе и лёг головой к голове. Фома вздрогнул, когда его коснулась голая Пашина рука, уже без перчатки, и замерла на плече, возле лямки тренировочной майки, огладила надплечье и ключицу.       — Ладно, есть другая идея, — пробормотал Паша ему в самое ухо. — Завтра попробуем. Только тебе может не понравиться. * *       — Ты точно уверен? — Паша спрашивал уже раз четырнадцатый.       — Точно, Паш. Всё хорошо, я тебе доверяю, — Фома погладил его по щеке. — Не спрашивай, делай. Весь масштаб проблемы Паша имел удовольствие оценить прошедшей ночью: после того, как они, полуживые, доползли из зала в душ, оттуда в спальню и рухнули на не расстеленную кровать, Паша вырубился мгновенно — а примерно через час пришел, пошатываясь, на балкон и не стал даже демонстративно морщиться от запаха, как всегда делал раньше. Фома все равно привычно отвернулся, выпуская изо рта мундштук и облачко пара в ночной воздух. Он побил собственный рекорд — пятьдесят шесть минут беспрерывного сна, дольше не получилось. В левом виске и где-то за глазом давила зарождающаяся мигрень, подрагивали пальцы, лиловый синяк медленно сползал с шеи ниже под футболку — у Паши был такой же, но поменьше. Он чувствовал, с какой печалью Паша смотрел на него — в шапке, натянутой до глаз, и завернувшись в плед, Фома выглядел одновременно и старше и младше своих лет, только измучен был не по возрасту.       — Пойдем спать, Лёх, — негромко попросил Паша. Фома только головой покачал; на лице у него застыло привычное уже загнанное выражение глубокого изнеможения. Паша не отступил, смотрел в его словно подернутые пленкой глаза, дожидаясь, пока чужой взгляд сфокусируется на нем, и протянул навстречу руку:       — Идём, я буду рядом. В спальне Паша подтолкнул его, заставляя подвинуться на середину кровати, и лёг вместе с ним, как раньше прижимая Фому к себе привычным движением: тот растерянно моргал, но был слишком вымотан, чтобы задавать вопросы. Спал он всё так же урывками, но, открывая глаза, видел Пашу возле себя и мог хотя бы провалиться в дрёму и мнимую, хрупкую стабильность, державшуюся исключительно на одном человеке. Им обоим пришлось приложить определенные усилия, чтобы этим вечером закончить как можно раньше с работой, которой все равно ни конца, ни края не было, чтобы уже около семи вечера Паша выложил перед Фомой нечто, похожее на манжеты или напульсники, но более длинные и из плотного материала.       — Это зачем? — догадывался Фома, зачем, уж больно известный был бренд.       — Под наручники, чтобы следов не оставалось, — Паша оторвал зубами бирку.       — Да ладно, Паш, что я, сахарный, что ли? — как-то это было даже неспортивно, Фома в наручниках как-то пару дней просидел — в молодости правда, и кожу стер до глубоких ран, тоже шрамы россыпью остались. И все равно не мог не спорить. — Обойдусь.       — Сам же сказал — я могу делать, не спрашивая тебя, — резонно напомнил Паша. — Руку дай. Он задержался на левом предплечье Фомы, погладил грубый шрам, оставшийся от пули Реваза — рана плохо заживала, Лёша тогда долго пробыл без адекватной медицинской помощи из-за задержки на границе. Всё это явно не добавляло Паше решимости в собственной затее, но он промолчал — какого-то другого способа хотя бы попробовать помочь Фоме все равно не было. Времени размышлять — тоже, и Паша со вздохом одел ему эти подкладки под наручники, после чего бросил на постель сами наручники, две пары, и бутылек со смазкой к ним в компанию.       — Можешь только своими, — предложил Фома, подцепив их за кольцо, и сам сел выше к началу кровати, прижимаясь спиной к прохладному дереву.       — Чтобы ты вывихнул плечи? — Паша только головой покачал и подвинулся вплотную к изголовью, щелкнул браслетами, открывая их. Начал с правой руки, сильно сжав пальцы Фомы прежде, чем пристегнуть за запястье, потом так же заботливо зафиксировал и левую руку и подпихнул подушку под спину Фоме, поправил ее, убеждаясь, что он устроен настолько удобно, насколько это было возможно. Фома не лежал полностью, скорее полусидел, и руки его были пристегнуты не над головой, а в стороны, как на распятии.       — Ну как? — Паша облизывал его взглядом. Погладил по животу осторожно, не трогая синяки, провел пальцами по груди, по рукам. Пашу, несмотря на все сомнения, эта ситуация заводила куда больше, его полувозбужденный член оттягивал белье: трусы он не торопился снимать.       — Необычно, — честно признался Фома. Даже не так: было странно, непривычно. С Пашей они одно время обменивались наручниками, как в детстве — марками, пока Фома окончательно не вернул их Паше после всей истории с Горынычем. А теперь был прикован к изголовью в их общей постели, и не из-за того, что в их жизни был очередной разлад, который с огромной вероятностью мог закончиться арестом или гибелью, но потому, что они об этом договорились. Фома потянулся было к Паше, но цепочки наручников предупреждающе загремели, напоминая, что подвижность ограничена, и пришлось замереть. Паша наклонился к нему сам и поцеловал сразу глубоко — так словно хотел выпить душу, и Фома бы позволил, — посасывая и прикусывая язык, губы, и так же сноровисто выдавил на руки смазку, согревая ее в ладонях, подсел еще ближе, погладил мягко по ногам, между которых очутился. Лежать перед ним обнаженным и доступным, надежно зафиксированным стало ощущаться удивительно правильно. Паша мягко толкнулся внутрь одним пальцем — с непривычки Фома зажался, после долгого перерыва каждый раз был как первый. Он готовился, конечно, но не растягивал себя — Паша любил делать это сам, несправедливо было бы лишать его удовольствия, однако быстро расслабиться не выходило. За месяц Фоме хватило забот настолько, что собственные потребности отошли на второй план, а редкое — но все-таки посещавшее его — утреннее возбуждение вызывало скорее недовольство. Паша один раз прислал фотографии с показательного зачета по физподготовке, где его попросили продемонстрировать навыки рукопашного боя, и на одном из снимков удачно поймали сразу после спарринга: разрумянившегося, в пропитанной потом тонкой футболке, облепившей тело, и тонких спортивных штанах. Не хотеть его, такого красивого и далёкого, было невозможно, но после четырех перелетов за сорок три часа и затянувшихся встреч — и пяти часов сна, не подряд, — одна мысль о том, чтобы взять телефон поудобнее в правую руку и применить левую, так сказать, по назначению, вызывала только отвращение. Сейчас же Паша терпеливо дождался, пока сжавшиеся в судорожном спазме мышцы расслабятся, и двинулся глубже, все так же аккуратно, скорее ощупывая изнутри, позволяя постепенно привыкнуть — с чем уже не был согласен сам Фома. Хотелось быстрее, больше, ярче, и он прохрипел, с трудом найдя собственный голос:       — Второй давай, — и нетерпеливо дернул бедрами навстречу, насаживаясь грубо и глубоко — тело прошило неприятной тянущей болью; он не был готов, охнув от резкого дискомфорта.       — Заткнись и не двигайся, — обманчиво спокойно попросил Паша, сильно сжав его колено и растеряв, очевидно, терпение. — Или прикажешь тебе и ноги связать? Мысль была в целом интересной, даже волнующей — Фома поставил галочку в уме, они обязательно попробуют. Все равно он ненавидел играть по чужим правилам и подчиняться запретам, особенно, если не был с ними согласен, но для Паши всегда делал исключение. И Паша не мог об этом не знать: он вглядывался Фоме в лицо, пока не увидел определенное смирение с ситуацией и молчаливое согласие, и исключительно после этого продолжил: плеснул себе в ладонь еще смазки и осторожно толкнулся едва ли на две фаланги. Возбуждение Фомы было совсем слабым, он не мог коснуться ни себя, ни Паши, шевелиться запретили, и беспокойный мозг немедленно переключился на тяжелую рутину очередных деклараций по объекту на Лахте, где требовалось проверить, все ли в порядке с документами перед сдачей; куда-то обязательно нужно было вписать собственный ежегодный чек-ап, на который требовался целый день, непозволительная роскошь и потеря рабочего времени, однако здоровье требовало контроля, особенно после того, как в нем пулевых отверстий было больше, чем в мишени в тире. На следующей неделе надо было наведаться в Стрельну, обстановка там стала чересчур нестабильной за недолгое время в этом месяце, пока Фома был за границей, и со смотрящего по району он намеревался спросить по полной. А еще приближался Пашин день рождения, им предстояло попробовать состыковать выходные, и у Фомы уже было намечено, где они смогут хотя бы сутки провести в компании друг друга, без лишних глаз. В реальность его буквально вышвырнуло совпадение мыслей о Паше с ним самим, ни на секунду не отвлекшимся от своего занятия, и от очередного умелого толчка Фома неосознанно застонал, выпадая из затягивающей воронки разных мыслей обратно в постель. Пальцев внутри него стало два, член жался к животу, темный от прилившей крови и мажущий естественной смазкой под пупком. О работе Фома мгновенно забыл, словно и не было прошедшего сентября-цунами, поглотившего всю его жизнь и никак не отступавшего, и как будто новых дел не предвиделось. В голове стало жарко, мутно, от непривычной ажитации застучало в висках.       — С возвращением, — обрадовался Паша и снова огладил бережно переднюю стенку внутри, надавил на простату, умело разбирая Фому до атомов, легко разрушая привычно выстроенные нейронные связи. Все посторонние мысли, не касавшиеся того, как правильно Паша ласкал его, казались абсолютно лишними и не важными — даже те переживания о многомиллионной сделке с москвичами отошли на второй план. Это было жестоко: Фома небезосновательно полагал, что умеет терпеть — как выяснилось, не всё. На очередное движение внутри он дернулся, напряженный, как струна, загремел наручниками, судорожно выдыхая сквозь сжатые до гуляющих желваков зубы. Это было практически больно, низ живота скручивало от каждого Пашиного прикосновения в нём, от того, как он практически не сдвигал пальцы с одной точки, мягко массируя разбухшую железу. С члена капало без остановки, но Паша не касался его так старательно, что хотелось выть. Разговаривать ему никто не разрешал, любые слова неизбежно скатились бы до мольбы, и Фома ударился затылком об изголовье в бесплодной попытке отвлечься, пусть даже на боль — в буквальном смысле единственный способ саморегуляции, который мог, в теории, на него подействовать. Из-за маленькой амплитуды удар получился громким, но недостаточно болезненным, чтобы переключиться с возбуждения, переливающегося в паху.       — Лежи спокойно, слышишь? — Паша подался вперед, не вынимая пальцев и чуть ли не складывая Фому пополам, сорвав его в надсадный стон, но дотянулся до затылка, ощупал ушибленное место. — Пока сам себя не покалечил. Фома смог только кивнуть — а что ему еще оставалось, — и закусить губу, сразу до крови и совсем слабой боли. После вынужденного целибата Пашина ласка была ошеломляюще сильной, он словно прикасался сразу к оголенным нервам и всматривался Фоме едва ли не в душу с ненасытным голодом, скользил взглядом от глаз до губ, подмечая каждое выражение и самую крошечную эмоцию — чтобы оборвать подступающий оргазм за миг до него. Когда он в очередной раз остановился, даже вышел полностью, поглаживая тонкую кожу у самого входа, но не проникая, Фома смог только всхлипнуть и крупно вздрогнуть, на стоны не осталось сил. Куда-то исчезла вся его выдержка, Пашу хотелось умолять. Фома одними губами, беззвучно произнёс «пожалуйста». Паша провел большим пальцем по его лбу, вытирая капли пота, коснулся вспотевшей щеки.       — Ещё немного потерпишь? Фома кивнул — не сразу, он едва мог сконцентрироваться на Пашиных словах; в голове не было ни единого связного предложения, так он был возбужден; липкий жар тщательно контролируемого удовольствия плескался под черепом, облизывал шею и тёк ниже по позвоночнику. Но то, что его перестали касаться, дошло быстро, он тонко выдохнул на грани на стоном и не сразу понял, что вообще делает Паша — а тот успел избавиться от трусов и растягивал сам себя чуть торопливо, вздрагивал на пальцах и точно так же сжимал член у самого основания, пытаясь не кончить раньше времени. Паша разобрался с презервативами, чтобы не устраивать беспорядок, для которого они оба были слишком уставшими; добавил смазки себе и убрал руку из-за спины с отчетливым хлюпающим звуком, перекинул ногу через бёдра Фомы — сначала сел выше, на живот, и потянулся рукой назад, вслепую нащупывая член, провел по всей длине, размазывая лубрикант, и опустился сверху, сжимая ствол всем собой, горячим, тесным и нежным. Фома дёрнулся, выгибая спину, насколько мог, тревожа свежие синяки: чувствовать Пашу и внутри, и снаружи оказалось на грани терпимого. Он успел забыть о прикованных руках, натянул цепочки чересчур сильно, и правое плечо остро обожгло резким движением, едва не заставив застонать, но Фома сдержался, в последний момент прикусив губу — Паша все равно заметил.       — Давай снимем, — он потянулся было к ключу, но замер, когда Фома выдохнул «нет».       — Н-нормально, — голос у него сорвался. — Двигайся. Паша переступил коленями по простыне, находя более комфортное для себя положение, и плавно задвигался, практически полностью поднимаясь так, чтобы оставить внутри себя только головку, и опускаясь до самого конца, прижимаясь ягодицами к паху. Фома рвано задышал, застонал коротко, ощущая себя не человеком, а функцией, не больше, чем спортивным снарядом. Он не мог сейчас ни на что повлиять, и это было прекрасно. Мир сузился, словно Фома смотрел через прицел на влажное Пашино лицо, ярко-красные от румянца щеки и грудь, приоткрытый беззащитно рот, и ничего больше не имело смысл, кроме них двоих, потерявшихся во взаимном желании и страсти. Когда Паша лег на него, ткнулся носом в шею, в челюсть, Фоме хотелось коснуться его, провести по спине, огладить крепкие ягодицы и содрогающийся живот, но получилось только бесполезно дернуть скованными запястьями. Паша дрожал, словно подключенный к сети, кусал губы — и свои, и Фомы, его мокрый член тыкался в Лёшин живот, размазывая смазку. Паше не хватило совсем чуть-чуть. Не рассчитал. Фоме пришлось собрать остатки мозгов, не придавленных возбуждением, и упереться пятками в постель, напрягая спину и плечи, сдвигая самого себя вместе с Пашей, повисшим на нем всем весом. Лежать — или сидеть, — стало удобнее, и Фома сам толкнулся бедрами вверх, вбиваясь в разомлевшего Пашу — тот отозвался громким стоном, потерявшимся в шее Фомы, куда поверх тёмной кляксы синяка Паша вжимался лицом. Он не двигался сам, полностью отдавшись Лёшиной воле, лишь немного подавался навстречу и стонал, не контролируя голос. Кончил он, судорожно сжавшись, стискивая член внутри себя раз, другой, зная прекрасно, что Фоме этого хватит, он и так невыносимо продержался у самого края, раз за разом отбрасываемый назад. Хватило: словно туго скрученная пружина наконец распрямилась в животе, доводя его до выстраданного оргазма, настолько интенсивного, что картинка перед глазами дрогнула и поплыла; врезались в кожу браслеты, когда Фома повис на них, обмякнув; в ушах звенело. Его словно вырвали из собственного усталого тела, как из оболочки, и это было хорошо, особенно после четырех недель, переполненных чрезвычайным самоконтролем и требующих управления делами и людьми. Не было ни звуков, ни образов, ничего, он замер в обволакивающем удовольствии, как муха в янтаре, застывшем кусочке времени. В себя Фома начал приходить, когда Паша — определенно не в первый раз — позвал его по имени и ощутимо похлопал по щеке.       — Поплыл? — Паша убрал влажную челку с его лба, погладил бровь, скулу, любовно коснулся уголка искусанных губ.       — Немного, — всё же Фома очень долго терпел. Плечи затекли; правое, многострадальное, схватившее в свое время не одну пулю, и вовсе просило пощады. Паша осторожно отцепил наручники, сначала с правой руки, бережно устраивая её на груди Фомы, потом с левой, и тоже мягонько согнул ее, укладывая на живот, и снял манжеты, которые были под наручниками.       — А ты говорил, не надо ничего, — заворчал Паша, осматривая Лёшины запястья. Кожа была красная, раздраженная — но ни одного синяка.       — Пройдёт, — привычно отмахнулся Фома. Что ему, в первый раз, что ли?       — Как голова? — Паша нескрываемо беспокойно приласкал его щеку, коснулся сизых теней под глазами.       — Тихо. Не могу вспомнить, когда в последний раз так было, — с счастливым облегчением признался Фома под аккомпанемент Пашиного радостного выдоха. Тишина была осязаемой, долгожданной, как и ощущение, что он наконец-то может закрыть глаза и действительно заснуть, а не маяться от усталости и невозможности хотя бы задремать из-за беспрерывных мыслей и расчетов, крутящихся даже под закрытыми веками. Паша повозился где-то возле кровати и снова сел рядом, чем-то щелкнул, и разгоряченную кожу Фомы сначала защипало, а потом словно морозным воздухом лизнуло, приятно охлаждая и облегчая боль.       — Что это? — ничего не соображать тоже было приятно.       — Мазь твоя. Думал, я не замечу, как ты плечо жмёшь? Ничего Фома не думал, так бы и заснул, а на следующее утро не смог бы руку поднять. С возрастом тело требовало куда больше внимания к нюансам собственного здоровья, количество которых с годами, к несчастью, не стремилось снизиться.       — Можно говорить, что старость — не радость? — поинтересовался Фома, пока Паша заканчивал бинтовать его плечо.        — Нет, родной, считай, что это вторая молодость, — Паша усмехнулся своим же словам. — Или ты в пенсионеры решил записаться?       — Тогда уж в пионеры, а, Паш? — все равно шутки были шутками лишь наполовину, слишком часто за последнее время Фома ощущал себя глубоким старцем, которому было пора на покой. Непростительное мышление, но он искренне надеялся, что с Пашиным возвращением всё пройдет.       — Дурак, господи, — Паша тонко чувствовал его состояние — как и сам Фома, это работало в обе стороны; они, кажется, никогда не были так настроены друг на друга, как сейчас, — и поэтому обнял, прижимаясь губами ко лбу Фомы, на которого накатила если не эйфория, то что-то очень близкое к ней: за окнами разошёлся дождь, крупными каплями стекавший по стеклу; Паша, все еще обнаженный и мягкий, уютно-горячий, устроивший подбородок на Лёшиной макушке. Паше на следующий день предстояло дежурство, он заступал старшим от руководства; Фоме в половину седьмого надо было оказаться в бассейне, и так много тренировок пропустил из-за бесконечных разъездов и перелётов; в одиннадцать часов его ждали на приём в одном из министерств. Но сейчас всё наконец-то было хорошо. fin.