Маленькая рыбка

Сначала — где-то не так уж и далеко от нас, в Мэриленде или Массачусетсе — один рыбак спас другого — увидел за бортом человека в спасательном жилете и успел вытащить прежде, чем бедолага двинул кони в ледяной воде. Оказалось, тот парень забыл, как управлять лодкой, и решил, что лучше будет добраться до берега вплавь. Потом была женщина. Она участвовала в марафоне и забыла остановиться. Ее обнаружил патруль. Наш первый раз случился в октябре. В тот день ты забыл о встрече. Мы договорились поужинать в итальянской забегаловке на углу седьмой улицы (там, к слову, не подают ничего кроме домашней пасты с томатами, и на нее же после восьми вечера действует 50-процентная скидка), это в двух кварталах от нашего дома, — но ты пошел сразу домой и удивился, когда я позвонил тебе. «Уже бегу!» — сказал ты и сбросил. Я сидел над двумя горячими тарелками, большими, помню, и еще думал: в такие разве не наливают суп? — над ними поднимался пар. Было ни тепло, ни холодно, и уже совсем поздно. Ты мелькнул, как осколок, в синей темноте улицы, отразив оранжевый свет из кафе. Ты действительно бежал ко мне. Я был голоден и думал о том, какой же ты болван. Меня ничего не насторожило. Ты улыбался как всегда — кусая губы после, будто извиняясь за смех. Играла музыка, знаешь, именно такая, какую иначе и не назовешь, музыка для ресторана — она и есть, даже толком не воспроизвести в памяти. Это был неплохой вечер, ничего необычного. — Может, выберемся куда-нибудь вечером? — спросил Нил, разливая кофе по кружкам. Себе — черный, Эндрю — со сливками и ложкой сахара. Он катал на языке слово «свидание» и украдкой улыбался, зная, что Эндрю не видит. Потом они могли бы прогуляться до дома держась за руки. Эндрю отложил надкусанный тост. Маленький телевизор, прикрученный к стене над холодильником, на минимальной громкости транслировал утренние новости. Никто из них так и не взял ответственность за это — новости по утрам, которые они на самом деле не слушали, стали одним из тех повседневных ритуалов, соблюдать которые нет нужды, но дать им умереть не выходит, и они годами сопутствуют нам, ненужные и неизбежные. Эндрю смотрел, как Нил ставит кружки на стол и оттаскивает в сторону стул, голой стопой ловко подцепив его за ножку. — В смысле? — Сходим в тот итальянский ресторанчик неподалеку? — Нил шлепнул на щедро смазанный маслом тост дымящуюся глазунью с дрожащим ярко-рыжим желтком. — Сто лет не ели пасту. Эндрю обхватил ладонями свою кружку, не обращая внимания на боль, с которой она обожгла кожу. — На какой улице он, напомни, — попросил он, по привычке сначала делая пробу носом. Отчетливый аромат сливок. Нилу казалось, что нюхать еду — это очень по-кошачьи. Нил задумался. Нахмурился. Дожевал кусок. Поджал губы. За кухонным окном разошлись облака, и косые солнечные лучи прочертили широкие полосы на лакированном дереве стола. Он небрежно пожал плечами и сунул в рот остатки тоста: — Не помню номер здания. Но это вниз по улице, уж не заблудимся? На предпоследней стадии остаются только базовые понятия. Есть я, я — человек, у меня должен быть «кто-то». «Позвонить кому-нибудь? Кому я могу позвонить? У вас есть кто-то, с кем мы можем связаться? Вы помните кого-нибудь?» и т.д., и т.п. Люди судорожно ищут «кого-то», потому что потерявшихся, потерянных и потерявших становится все больше. На последней — финиш, полное детство. До нее дотягивают немногие — кто сознательно кончает с жизнью, а кто бросается от страха под машину или с крыши дома. Идти к врачу не было смысла. Да сейчас и не попасть на прием. Больницы переполнены, полный бардак. Ни лекарства, ни вакцины нет. Нам оставалось только читать информационные буклеты. Никаких новых сведений они, впрочем, не дали. Природа вируса — неизвестна. Способ распространения — неизвестен. Инкубационный период — неизвестен. Симптомы: провалы в памяти, дезориентация. Ни боли, ни гребаной температуры — просто однажды ты проснешься и не узнаешь человека, спящего на соседней подушке. Нил передал Эндрю сложенную гармошкой голубую памятку. Эндрю сидел на диване по-турецки, на коленях — ноутбук, на носу — очки в тонкой оправе, черная рубчатая майка туго обтягивает грудь и плечи. Нилу хотелось спрятать лицо в ладонях и прилипнуть к нему, как эта майка, а лучше — еще ближе, так, чтобы склеиться кожей, и оторвать можно было только с мясом. Он сидел, забившись подальше в угол дивана. Эндрю изучал памятку и одновременно печатал что-то на ноутбуке, не глядя в экран. Такой серьезный. Надежный. Как было всегда. — Наверное, так чувствуют себя собаки. — Прости? — клацанье клавиш прекратилось. Эндрю отбросил раскрытую брошюрку, и та приземлилась на вязаный плед между ними. Нилу бросились в глаза слова «СОХРАНЯЙТЕ СПОКОЙСТВИЕ». — Ну, они ведь вряд ли осознают себя… собой? Не думаю, что собаки знают, кто они такие, и вообще — что они собаки. — Собаки откликаются на имя. Они знают, кто они такие. — Значит, — Нил усмехнулся и пожал плечами, — я даже хуже с… Я поцеловал тебя, потому что не хотел это слушать. Возможно, я не должен был. Возможно, нужно было дать тебе выговориться, может, сорваться, поплакать. Разве мне это трудно? Но я не захотел. Возможно, тогда я еще не был готов смириться, в отличие от тебя. Не знаю, как у других, но я понимаю, почему ты так скоро принял болезнь. Не смирился с ней, но признал ее как факт. Я на твоем месте повел бы себя так же. Это ведь про нас — о себе мы не строим иллюзий. Раньше я считал тебя безнадежным, но со временем понял: ты знаешь что-то, что недоступно мне. По определению. Ты просто такой. — Что это? — О чем ты? — Ну вот это. Какая-то странная… теннисная ракетка, — Нил, выглянув из гардеробной, показывал Эндрю свою клюшку для экси. — Почему их целых четыре в шкафу? Пальцы Эндрю дрогнули на предпоследней пуговице выходной рубашки. Он посмотрел в зеркало: человек в нем показался ему полузабытым знакомым, причем неприятным с виду — нервным и бледным. Эндрю подошел к Нилу. Тот смотрел на него любопытными, ясными глазами. Брови слегка приподняты, осторожная улыбка — как у заигравшегося ребенка, еще разгоряченного, но уже ощутившего надвигающуюся грозу родительского гнева. Эндрю пронзила тяжелая, горькая, тошнотворная жалость. В носу защипало. — Это клюшка для экси. Ты играешь в экси… с детства. — Правда? — Нил перестал улыбаться и смущенно перевел глаза на клюшку в своей руке. Рефлекторно он держал ее правильно, но смотрел так, будто нуждался в инструкции. — А экси — это?.. — Снова на Эндрю. Теперь глаза потерянные и… Эндрю забрал у него клюшку и прислонил к стене: — Смесь регби и лакросса. Тоска зеленая, если хочешь знать мое мнение. Ты нашел джемпер? — Что? — Нил, джемпер. Мы едем к Дэю на рождество. На секунду Нил замер. Потом зажмурился и устало вздохнул. — Черт. Я отвлекся. Он вернулся в гардеробную и стал выдвигать ящики комода один за другим. Перебирал вещи — в основном, белье, носки и шарфы — задвигал ящик и брался за следующий. О том, что Эндрю стоит на пороге, он будто забыл. — Нил… — Эндрю, если ты хочешь спросить, помню ли я, кто такой Кевин Дэй, да, я помню, — спокойно сказал он, не поворачиваясь. Потом выдвинул нижний ящик и достал оттуда коробку. — Би прислала, — с какой-то неловкостью сообщил он, слегка помахав коробкой. В ней оказался новый темно-синий джемпер. — Вроде как заранее. Твой подарок от нее тоже здесь, но до завтра я тебе его не покажу. У Эндрю в глотке встал приступ то ли кашля, то ли смеха. — Бесишь, — сказал он. — Ага, — Нил улыбнулся. Как показало время, развивается болезнь у всех по-разному. Кто-то сгорает быстро; кто-то, как ты, постепенно забывает сначала мелочи и последние события, а уже потом — членов семьи, друзей, коллег. А некоторые теряют самые общие и глубинные - то есть не столь заметные – воспоминания - и однажды забывают все. Вчера вечером ты принес несколько упаковок бумажных стикеров и до самой ночи расклеивал по дому напоминания: «тарелки», «приборы», «посудомойка», «аптечка», «полотенца», «корм д/Кинг (кошка)», «носки мои» и «носки Эндрю»… и фотографии: «Кевин Дей (слева), Эндрю, Аарон (брат Эндрю, второй справа), Ники (кузен Э и А, справа)», «Рене Уокер (слева), Элисон (посередине), Дэн Уайльдс (справа)», «Мэтт Бойд, я», «Ваймак (посередине), я, Кевин…….) — и так далее. Еще целую стопку ты положил в канцелярскую папку, которую теперь всегда носишь с собой (в ней твои документы, данные и контакты). Сегодня утром ты похвалил меня за идею, и я понял, что ты не помнишь, как делал все это вчера. Эндрю подкинул с постели грохот из глубины квартиры. За окнами едва теплился ранний, зябкий рассвет. — Нил?! Он нашелся в ванной. Нил стоял напротив зеркала, прижимаясь голой спиной к стене и сквозь пальцы глядя в пол пустыми от ужаса глазами. Зубные щетки, стакан из-под них, тюбики и баночки, стоявшие на раковине, были свалены на пол. Корзина для белья у ног Нила отъехала в сторону, будто он случайно задел ее. Догадка на несколько секунд выбила воздух из груди Эндрю. — Нил. Он приблизился к нему, загородив собой зеркало. Торопливо, шепотом, не отрывая рук от лица, Нил спросил: — Что это? — Шрамы, — просто ответил Эндрю. Нил резко поднял голову, глядя ему прямо в лицо. Он был так напряжен, что дрожал всем телом. Эндрю положил ладони ему на плечи, крепко сжал — и с облегчением ощутил, как Нил привычно расслабляется под его руками. Но взгляд его оставался таким же испуганным и потерянным. — От-ткуда? Что?.. — он явно не мог подобрать слов. — Это неважно, — твердо сказал Эндрю, — все давно закончилось. Сейчас все хорошо. — Закончилось? — переспросил Нил. — Да. Зачем ты встал в такую рань? — Не знаю… — отозвался Нил все еще растерянно. Зато Эндрю знал. Утренняя пробежка. — Пойдем в постель, — сказал он, — побудь со мной немного. — А что, тебе приснился плохой сон? — спросил Нил совсем другим тоном и беззаботно улыбнулся. Грудь скрутило болезненным спазмом. Эндрю быстро поцеловал его в губы, а потом в щеку, задев губами один из шрамов. Нил тихонько рассмеялся ему в плечо. — Нет, просто пойдем, все хорошо. Эндрю нарочно прятал от него глаза. Он думал: лжец. Иногда мне хочется написать «он» вместо «ты». Ненавижу себя за это. Ты нисколько не изменился. Ты об этом не помнишь, но это не имеет значения. Я буду рядом, чтобы рассказать тебе, даже когда сам стану для тебя незнакомцем. Я начал вести записи вечером того дня, когда впервые потерял тебя. От шума вокруг: испуганных воплей, плача, телефонных трелей, злобных окриков полицейских, — у него гудела голова. Невольные слезы давили на горло. По-деловому одетая женщина с бейджем, перекрученным так, что он не мог прочитать ее имени, сидела на соседнем стуле, низко наклонившись к нему, и заполняла бумажную форму. Ей с трудом удавалось перекричать чужие голоса: — ...что угодно! Необязательно полный адрес! Как выглядит ваш дом?! Какой вид из окна?! Вид из окна? Дом? Когда он промолчал, она со вздохом отложила форму. — Вы уверены, что у вас нет с собой документов? — Говорю вам, я оставил свои вещи… не знаю, где, — в сотый раз повторил он, удерживаясь от того, чтобы прижать руки к ушам. — Где? Помните, куда направлялись, уйдя утром из дома? — Нет, — он покачал головой. — Вы ушли один? — Не помню. — Может, постараетесь вспомнить какой-нибудь номер? Любой, даже без адресата подойдет. Такое часто бывает. Попробуйте… — Да, — резко прервал он ее. Губы сами собой беззвучно повторяли ряд цифр. — Дайте мне телефон. Всего один долгий гудок отзвучал, и… — Эндрю! — выдохнул он с облегчением, слезы собрались в уголках глаз. Он помнил. — Где ты? — жестко спросил голос в трубке. — Нил. Нил посмотрел на женщину. — Подскажите, пожалуйста, где мы? Вечером того дня, уже в постели, Эндрю целовал его, и Нил думал: как удивительно, что все это с ним не впервые. Возможно, я стану последним, что ты будешь помнить, и последним же — что забудешь. Эндрю пытался найти хотя бы один канал, где не крутили бы новости, но тщетно. Он выключил телевизор и отбросил пульт на тумбу рядом с диваном. Нил беззвучно рассмеялся — его грудная клетка легко дрогнула, — и заворочался, удобнее устраиваясь головой у него на животе. Где-то между лопаток Нила расположилась Кинг, и Эндрю отчетливо ощущал, что под этими двумя ему несколько недостает кислорода. Но двигаться не хотелось: было на удивление уютно, хотя он и не понимал почему. — Расскажи о себе, — попросил он в наступившей тишине. За последние недели эта просьба стала для них обычным делом. Нил на минуту притих, задумавшись. — Я помню, что до нашей встречи мне было одиноко. Эндрю понимающе хмыкнул и сказал зачем-то: — Моя жизнь до тебя была… скучной. — Скучной, — Нил приподнялся на локтях. Кинг с жалобным мявком съехала в щель между боком Эндрю и спинкой дивана. — Ага. — Что ж, это радует. Что тебе со мной весело. — Да. — Повинуясь неожиданному порыву, Эндрю притянул Нила к себе за шею и поцеловал в лоб. Не знаю, почему я сказал именно «скучная». Такой она не была ни единой минуты. О скучной и заурядной жизни мне оставалось только мечтать. Наверное, в тот момент я решил, что не хочу пересказывать тебе, как все было на самом деле. Но ты повторил за мной это слово с таким осознанным видом, что стало ясно: ты помнишь историю моей жизни, и помнишь четко. Не понимаю как. Недавно ты спросил меня о своих родителях. «Где они? В моем телефоне нет контактов. Я сирота?» — спросил ты. Я сказал: «Да». — Аарон зовет приехать к ним. — В честь чего это? — Мол, давно собирались, а сейчас работы нет, и нам все равно нечего делать в Нью-Йорке. — Резонно, — признал Нил. Он сидел, подобрав под себя ноги, и завтракал трехэтажным бутербродом с салями. — Это съедобно? — Вполне. Эндрю с сомнением хмыкнул. Отложив мобильный, он занялся кофе. На кухне было непривычно тихо. Он обернулся. — Ты не включил телевизор? — Обычно это ты смотришь новости, — рассеянно отозвался Нил. Он как раз боролся с Кинг — кошка сидела на соседнем стуле и тянула лапу к свесившемуся с бутерброда куску колбасы. С одной стороны, я надеюсь, что не пойму этого (маловероятно: почти никто не впадает в беспамятство сразу), с другой, я не могу себе этого позволить — ни заболеть, ни забыть об этом. Сочувствие утомительно, а сожаление бессмысленно. Это конец. Не уверен, что человечество или то, что от него останется, научиться так жить — одним днем, часом, минутой. А если мир и адаптируется, если катастрофа замедлится, мне все равно. Я так не хочу. И никто не хочет. Значит, сожалеть больше не о чем. Я больше не стану об этом думать. — Я будто уже бывал здесь. Держась за руки, они шли вдоль кривой линии воды. Нил взрыхлял песок босыми ногами, и белый шлейф мелких песчинок стелился вслед за ними. Прибой мягко наплывал на берег, воздушная, чистая пена шипела, исчезая на глазах, высоко над головой кричали чайки. — Здесь — на озере? — На пляже. — Возможно, — Нил пожал плечами, — я не уверен. Но ты ведь вырос в Калифорнии — наверняка бывал на побережье. — Правда? — А почему нет? — Нет, я про Калифорнию, — Эндрю остановился, и Нил по инерции сделал несколько шагов вперед один. Их руки расцепились. — Да, — сказал Нил без улыбки. — И?.. Но тут вдалеке за их спинами раздался веселый вскрик, и они увидели Аарона и Кейтлин, со смехом скользящих по песчаной насыпи вниз. Пытаясь удержать равновесие, они широко вскидывали руки с зажатыми в них резиновыми шлепанцами и хохотали как безумные. — И Аарон тоже? — закончил вопрос Эндрю, снова повернувшись к Нилу. — Нет, — отозвался тот и, увидев выражение его лица, быстро схватил Эндрю за обе руки, словно боясь, что он захочет уйти. — Да, верно… — медленно произнес Эндрю, — я не помню его в своем детстве. — А что помнишь? — Тебя там тоже нет. Помню пляж, ракушки*… голубую машину, женщину с седыми волосами… Она была моей мачехой. — Кассандра, — подсказал Нил. — Кэсс, — Эндрю кивнул. — Несчастливое имя. — Чего вы там?! — крикнула Кейтлин. Она тяжело дышала, Аарон рядом морщась держался за бок. Нил помахал им из-за плеча Эндрю. Его брови встали осторожным, трогательным домиком, который всегда немного раздражал. — Как ты? — спросил он. Эндрю прикрыл глаза и вздохнул. Горячее медянистое солнце собралось в щелочках век. Тепло. — Все хорошо. Больше всего я боялся того дня, когда начну забывать его. Сейчас мне уже не так страшно. Я порой забываю свое имя, а когда пытаюсь вспомнить, вместо моего первым делом всплывает его, и я несколько секунд пребываю в уверенности, что я и есть Эндрю. Но это быстро проходит, и все встает на свои места — воспоминания о нем наводят порядок. Подозреваю, что однажды я не буду способен вспомнить ничего и никого, кроме него. Это никакое не письмо, а напоминание. Читай его каждый день и желательно по несколько раз. Если ты ничего не помнишь, не бойся. По всему миру вирус стирает у людей память, и заболеть может любой. Тебя зовут Нил Абрам Джостен, тебе 28 лет, твои родители давно умерли, но у тебя есть семья. Это Эндрю. Если что-то случится, ищи его. А он всегда будет искать тебя, не сомневайся.