Скрипка

Тени зимнего Петербурга сгущались рано, и в кабинете шефа жандармов Александра Христофоровича Бенкендорфа уже зажгли лампы. Но сегодня он не просматривал донесения и не писал отчёты для императора. Вместо этого он осторожно достал из футляра скрипку — ту самую, что Николай Павлович подарил ему месяц назад с лёгкой усмешкой: "Вот, Александр Христофорович, чтобы душа не черствела от ваших жандармских дел." Бенкендорф тогда лишь почтительно поклонился, но мысль о подарке не давала ему покоя. Он, человек порядка и дисциплины, никогда не держал в руках ничего, кроме перьев и шпаг.

Но что, если попробовать?

И вот теперь, когда коридоры Третьего отделения пустели, а дежурные офицеры уходили по домам, он запирал дверь и начинал свои тайные уроки. Первые попытки были мучительны — скрипка визжала, струны резали пальцы, а смычок упрямо выскальзывал из привыкшей к твёрдым приказам руки. Но Бенкендорф не сдавался. Он раздобыл самоучитель (тайком, конечно, чтобы никто не узнал, что начальник Третьего отделения учится музыке), и по вечерам упорно выводил гаммы. Однажды его чуть не застал дежурный, и Бенкендорфу пришлось стремительно прятать скрипку под стол, делая вид, что изучает важную шифровку. С тех пор он ставил у двери верного адъютанта — тот, не задавая лишних вопросов, стоял на страже, пока шеф боролся с капризным инструментом. Прошли недели, и из-под смычка наконец начали появляться не только скрипы, но и робкие, но чистые ноты. Бенкендорф даже разучил простую мелодию.

***

Вечер опустился над Зимним дворцом, затянув его в тихие, почти меланхоличные сумерки. Николай I сидел в своём кабинете, опершись лбом на ладонь. Документы лежали нетронутыми, перо засохло в чернильнице — сегодня у императора не было ни малейшего желания заниматься делами. Тяжёлые мысли давили на виски, и даже привычный ритуал вечернего чая не приносил утешения. Вдруг за дверью раздались осторожные шаги и приоткрытие двери. Николай поднял взгляд. В дверях стоял Бенкендорф, смущённо сжимая в руках подаренную ему скрипку. — Ваше Величество, — тихо произнёс шеф жандармов, — я… подумал, что вам сейчас не помешает немного музыки. – и начал играть. Николай хотел было рассердиться из-за настроения — как он осмелился? Но что-то в этом неумелом, но искреннем жесте остановило его. Он откинулся в кресле, закрыл глаза и позволил мелодии, пусть и несовершенной, заполнить тишину кабинета. Бенкендорф играл медленно, сбивался, но продолжал. Это была простая, почти детская мелодия, но в ней была какая-то странная теплота. — Когда..? — наконец спросил Николай, не открывая глаз. — Учился по вечерам, в тайне. — признался Бенкендорф, на мгновение прервав игру. — Не хотел, чтобы кто-то знал. Боюсь, у меня нет таланта. Император усмехнулся. — Продолжай, Саш И Бенкендорф продолжил. И хотя его пальцы всё ещё иногда путались в струнах, а смычок порой издавал совсем уж фальшивые ноты, Николай почувствовал, как тяжёлый камень в груди понемногу становится легче. Возможно, это и была та самая музыка, которая нужна ему сегодня — неидеальная, но настоящая. Как и эта верность, тихо звучащая в каждом неуверенном аккорде.