Чашка чая

      За окошком мелькают белые вспышки, что чрез мгновение отзываются в оконных стеклах дребезжанием. Звонким, клокочущим в ушах до головной боли. Гулкие, стонущие взрывы грохочут то в дали, то совсем близко к зданию РСХА. От каждого упавшего снаряда мебель в кабинете подпрыгивает, словно пугается, цепляется за пол ногтями, да так, что остаются легкие царапины. Некоторые листы бумаги мягко спустились с края стола, легки белыми кляксами на паркет.       Сквозь редкий, падающий кометный гул снарядов, тихо, но звонко поет трещащая об блюдце чашка, стоящая на столике меж двух кресел. На ее белых, фарфоровых боках узорами оседает черный, как смоль дым бомбёжки. Длинные, тонкие пальцы, точь такие же как фарфор, обнимают края посуды, царапая ногтем золотую ленту на ней. Глава разведки не изменяет своим принципам даже в экстренной ситуации. Темно-коричневые волосы аккуратно уложены, костюм выглажен идеально: ни одной лишней полосы, ни царапины, ни торчащей нитки. Нога, по привычке, закинута на другую, оголяя чёрные лакированные туфли. Чуть трясется, по привычке, не более. Шелленберг-эстет. На его взгляд, все должно быть идеально всегда.       Карие глаза высматривают что-то в окне, в пустующей улице, где изредка пробежит в панике человек, прикрывая голову руками. Его губы давно тронула полуулыбка, что-то веселило его и сейчас. Не гулкие взрывы, не смерти невинных людей, что-то намного глубже, неизведанней, понятное одному Шелленбергу.       Штирлиц отпивает заваренный пару минут назад чай. Черная ткань формы сливается с обивкой кресла, перетекает в ее форму. Лишь белые, яркие вставки полосят в этой черноте. Он давно потерял смысл со всех ног лететь в бункер, пытаясь пропихнуться сквозь толпу сотрудников. В кабинете надежней, лучше, свободней. Но разведчик никак не ожидал, что застанет налет в кабинете начальника тем более, что не один. Как только в ушах отозвались гулкие, клокочущие падения, Отто тут же хотел, как бравый и в своем уме сотрудник, было проследовать за топотом за дверью, но упавшая ему на плечо ладонь Вальтера, мягко, но властно сжимавшая его, остановила.       — Не стройте из себя того, кем не являетесь, Штирлиц. Я знаю, что вы никогда не рветесь в укрытие. Оставайтесь со мной, — проговаривает Шелленберг, падая в кресло, мягко, словно кот. Могучий, огромный кот.       Конечно, Штирлиц бы без колебаний променял чай, что хоть и благоухает приятными травами, но уж слишком быстро пропадает во рту, словно первый декабрьский снег в ладони, на что-нибудь покрепче. Но увы, Вальтер терпеть не может коньяк, сколько бы Отто не предлагал.       За окном, всего в паре улиц от них с грохотом падает «комета» и вся природа, кажется, трясется, боится безжалостного человека, что медленно убивает ее. Только они вдвоем, что остались следить за деяниями человечества, молча, без колебаний, словно статуи, сидели за стенами кабинета, отрезанные от мира. Исаев давно перестал вздрагивать от грохота: может привык, может, потому что свои. Только лишь губы слегка ошпаривает от предательски дрогнувшей вместе с креслом руки. С них соскальзывают ругательства, ведь горячие, как огонь, капли успевают упасть за ворот рубашки.       — Извините, бригадефюрер, -звонко проговорил Отто, стукая дном чашки об стол. И стоило только разведчику повернуться к мужчине рядом, как его встретила легкая, смеющаяся улыбка.       — Вы удивительный человек, Штирлиц. В вас нет того, что я ненавижу, с вами приятно молчать, — улыбнулся Шелленберг, прищуривая по-кошачьи глаза. — А теперь извольте, я вернусь к своим делам.       Вальтер краем глаза видел, как тот кивнул в знак прощания, и незамедлительно покинул кабинет. Чашка, что одиноко стояла на столе, пару минут назад хранившая тепло пальцев Штирлица, оказалась в суровой хватке Вальтера, что устало прислонился к оконному проему, рассматривая выбегавших на мостовые людей. По обыкновению, он шкрябал по белой поверхности пальцем, смазывая только-только появившийся чайный след. Что-то было в этой встрече такое спокойное, как лунная ночь в мирное время, несмотря на обстановку снаружи, и приятное, что Шелленберг готов был поклясться, что повторит эту встречу ради этого утерянного в бомбежках ощущения спокойствия, что царило в душе в давно ушедшее время. Обязательно повторит.