Наркоман

Наверное, прошло много времени. Во всяком случае дольше чем нужно на сборы. И… я всё ещё стою перед зеркалом разглаживая глазами каждый сантиметр черты лица, будто могу что-то исправить одним взглядом. Волосы не так лежат, кожа блестит. Ничто не заставит это всё сойтись в правильный образ, как я хочу. Я уперся лбом в свое отражение. Это всего лишь несколько минут перед выходом. Почему я вдруг стал так зациклен на том как на меня посмотрят? Внутри всё переворачивает, сжимает, скручивает, будто я на минном поле. Любая ошибка приведет к немедленному взрыву — пол вспыхнет солнцем, и мне оторвет ногу в этот же момент. В комиксах иначе. Там всё складывается: она подходит ему, он вроде тоже. Если бы не это… я бы читал их, испытывая те же теплые ощущения, но без нависшей угрозы страшной смерти от кровопотери. Читая комиксы, я будто сам являюсь главным героем в самых очевидных сюжетах, но именно это подкупает. Зная, что они будут вместе, я все равно радуюсь как ребёнок подарку на день рождения. И всё же, в каждых таких сюжетах есть момент, когда они уже вместе, но впереди ещё много страниц, и тут я невольно начинаю переживать, понимая, что не может столько описываться счастливая любовь. Даже в таких приторных историях есть место внезапной смерти. Воняющей, как гниющая рана… но это не обязательно касается персонажа, я думаю, умершая, на первый взгляд, бесконечная любовь или искренняя честность — тоже считаются. Да-а, в этот момент автор будто смеётся читателю в лицо, заставив читать всё это ради простой банальной истины… Но даже если ничто не умирает, и всё заканчивается «une bonne fin», чаще из-за этого мне становится намного хуже, чем если бы концовка была вроде «occasion mort». Во втором случае всё понятно: счастье было! Совсем не долго, но, правда, оно было! А эта мерзкая пустота (а именно её я ощущаю сразу после) в конце не так страшна, так как всё хорошее заканчивается… всегда раньше позднего. Эта горечь честная и настолько черствая... Честная как горький шоколад без добавок, честная как молоко, которое чуть закисло или черствая как залежавшийся хлеб. Честнее будет, только если пол вспыхнет подо мной. Ну с первым всё намного сложнее, потому как в первом случае герои, и кажется весь мир заодно, громко ликуют, что победный возглас сквозь страницы бьет мне в сердце. Это может быть тихое дыхание рот в рот или действительно парад с салютами (и слюнями) — мне, правда, без разницы. В момент всего такого я чувствую себя как-то причастным к этому. Это самое страшное, так как позже приходит осознание, что я не с ними, я, в отличии от них, за пределами страниц, и мою жизнь какой-то дурак не нарисует. Эта мысль, кажется, меня пугает. Говоря про их счастье, когда я смотрю с такой позиции, увы, выгляжу как минимум глупо, а на самом деле, со своими мелкими радостями даже жалко и убого.

***

Моя позиция?… Поправляю слегка влажный воротник, что давно начал затягиваться на шее… или мне просто кажется и ничего не затягивается, но пот точно проступил.

***

Жалость. Пробую делать обычное лицо. Вроде хорошо, но одно слово — и, кажется, я расплачусь. Хотя, это наверное моё обычное лицо.

***

Это необычно. Я отпускаю зубную щетку. Рот измазан пастой. Она почти наверняка уже оделась или уже там. Мне даже интересно, в чём она будет на этой «встрече». Может, самое привычное пальто или что-то необычное вроде платья. Может, она думает, что это свидание. Хотя, может, и нет. Она ничего подобного не говорила. Пригласила и всё. Мне бы её решимость. Быть может, она вовсе не считает это чем-то особенным и я сам придумываю. Я точно иду с ней гулять или это скорее «я иду туда, где будет она»? Я кривлю рот, изображая безразличие. Выходит, будто я действительно что-то изображаю, словно пытаюсь не показывать насколько мне стыдно. Ни горькости от шоколада. «Нет, Диана, стой! Я не странный, просто стенки... стены этой ванной давят». Ладно, Диана может и подумает, что я странный, но, возможно именно в этом и есть то самое, почему она вообще общается со мной. Бред. Главное не смотреть слишком долго — подумает, я… влюбился. Заметил красные линии на нижних веках. Кажется, их раньше не было. Ладони слипались, провел по брюкам. В горле пересохло. Глаза быстро осмотрели лицо, уши, волосы, будто проверяя на месте ли всё. И коротко взглянуть тоже — подумает, что мне правда безразлично. Хочется, чтобы она догадалась сама, но ничего не сказала, а чтобы просто улыбнулась и дала понять, что всё это не зря.

***

Всё не так плохо. Она в пальто. Светлом, знакомом, будто я видел его сотню раз, хотя, может быть, всего пару. Она стоит не близко, но и не далеко, ровно на том расстоянии, на котором уже можно чувствовать запах, но нельзя быть уверенным, что он настоящий. Хлопковый снег создает почти сказочное ощущение, подчеркивая её фигуру. Мы встречаемся глазами. Впервые именно так, как я хотел: без шума, без слов, без необходимости что-то вообще объяснять. Кажется, весь мир сужается в одну точку. Я замечаю как поднимаются её плечи, совсем чуть-чуть, как от неровного дыхания, осторожного, словно боится, что я замечу. Я делаю шаг. Она не отступает. Ещё шаг. Ощущаю тепло, присутствие сквозь одежду. Чувствую явный запах. Вроде духов. Такой осторожный, но чёткий аромат. Смотрю прямо в её глаза. Вот он. Этот момент. Я так долго собирался, хотя всё оказывается гораздо проще. Вот я, вот Диана. Она не бежит, и глупо было сомневаться что это произойдет, но также глупо считать что она сейчас думает о том, о чем и я. О поцелуе ещё до начала первого свидания. Но если так, если это правда, она готова сделать это прямо сейчас, то я не вправе струсить. Пускай мне страшно... нет, мне не страшно, я не могу не сделать этого. Я делаю последний шаг, сокращая расстояние до контакта. Теперь между нами почти нет воздуха, а она всё стоит, будто ждет тот шаг, что будет больше простого передвижения. Еще раз смотрю в её глаза, убедившись, что в них действительно отражаюсь я, что они правда смотрят на меня. И я наклоняюсь ближе — лбом ко лбу, так, что теперь слышу её дыхание как над своим ухом, так, как если бы мы были в изолированном ото всех месте. Она дышит с ещё большим трепетом. Я правлю её прядь немного трясущимися руками. Касаюсь холодного лица. И наконец, едва прикасаюсь губами вроде бы к её губам… но это не так. Холодное, не отзывчивое, через чур влажное, одним словом — не её. Открываю глаза, и резко отпрянул назад, закрывая рот рукой — передо мной я сам с каким-то потерянным видом, а ниже запотевший след моих губ. Зеркало. Оно отражает меня. Моё дыхание, рваное, возбужденное, почти животное, что слышатся чужим. Всё пространство сгущается — и свет, и звук, и запах, которых как и никогда не было, а я просто стою на пустом месте. Треск. Я делаю шаг назад. Кажется, я не я. Снова отступаю. Поверхность стала мягкой, горячей, в этот момент — пол вспыхивает. Ощущение проходит через ступни, выше, в колени, живот. Не могу больше двигаться. Я больше не могу полностью опереться на себя. Я стою неровно. Тело не слушается. Воздух липкой массой склеивает легкие, веки, пальцы. Пол пульсирует, как живое, свет рассеянный, холодный, отражается в трещинах зеркала. Я чувствую, как я или не я, а другой наблюдает за мной. Густота вокруг стала такой плотной, что давит на грудь, на голову, на что-то внутри, так, что теперь я слышу самого себя. Вдруг, какой-то блеск в глазах, и в комнате почему-то ещё двое, у них безумный взгляд, оба уставились на меня. Затылок бросает в холод, а по рукам бегут мурашки. Пробую пятится ещё, но сигнал будто не доходит. Я что-то спросил у них — ответа нет. Две черные фигуры и я будто ощущаю их присутствие, но ложное…

***

Кап-кап — глухо раздается звук капель по комнате. Кап-кап — о пластиковое тело зубной щетки, лежавшей в раковине. В вентиляции едва слышно тянет воздух, ровно, как свободное дыхание. За стеной сначала шорох, после журчание. Звук неровный, слишком громкий для такой тишины, живой. На мгновение он останавливается, почти пропадая, но появляется более уверенным, пока в итоге полностью не стихнет. Смыв. Резкий. Лёша стоял оперевшись о раковину, рот приоткрыт, пальцы бледные, грудь поднимается неровно, но уже тише. Короткий скрип, затем щелчок. Он неподвижно вслушивался. Дверь ванной открылась, и на порог встала его бабушка, а её лицо, что секунду назад было расслабленным, вдруг приобрело ещё несколько морщин. Лёша уже встал повернутый к ней, облокотившись рукой о раковину позади. — Лёшенька, а ты чего тут? — Всё в порядке, Ба. — ответил он с выражением дверной ручки. Она осмотрела комнату: потолок, стены, зеркало, задержав на секунду взгляд на мутном силуэте губ. Заметила его только потому, что ещё вчера полировала ванную комнату до блеска. Она потопталась на месте ещё секунду, будто собираясь что-то сказать, но передумала. — Иди поешь. Я картошку пожарила. Голос у неё обычный. — Не хочу. Лёша не был уверен, точно ли она увидела то, что увидела, он выдохнул, повернулся к зеркалу и со злой гримасой протёр рукавом кофты развод на стекле.

***

Пекарня стояла на углу, полукругом — её панорамные окна смотрели сразу на всё: на дорогу, дома, церковь через дорогу. Я огляделся и, поняв, что пришел первым, толкнул дверь. Прозвенели колокольчики. Внутри тепло. Не жарко, а именно то тепло, что разливается по телу, от которого мне стало приятно. Включено много круглых лампочек, стоят деревянные стулья, столы, стеклянный прилавок и всё помещение пропахло хлебом. Я поставил стакан и сел за стол, с которого, как мне показалось, был наилучший обзор, откуда я бы смог увидеть приближающий силуэт. Я уставился в кружку, заметив, что чай постепенно светлел, будто молоко по чуть-чуть тянулось кверху. Захотел сделать глоток, но обжегся едва коснувшись пальцами к стакану. Обжегся не сильно, и может, мне даже показалось из-за разницы в температуре здесь и снаружи. Я чувствую как краснеют уши. В помещении было слышно как кто-то передвигает и перекладывает что-то, слышалось потрескивание холодильника. Звук глухой, вязкий, словно старались не шуметь по привычке, как в библиотеке. Тепло доходило до спины, под воротник — я поправил. Он сбился немного в сторону, отчего мне пришлось сново его править, но как бы не старался — не выходит. Вдруг, прозвенел звонок. Я кинул взглядом входную дверь. Вошёл парень, одетый в пальто на распашку, при себе пакет из продуктового. Его волосы слегка взъерошенные, будто совсем недавно проснулся. Одноклассник. Он прошел к кассе, сделал заказ и вдруг повернулся на меня. Его сонливость на лице вмиг приобрело более бодренный вид. Забрав заказ, он подошёл и молча жестом спросил может ли он сесть. Я кивнул, сразу заглянув в экран телефона, проверить время: Воскресенье. 11:07. Он окликнул меня, но я совсем не расслышал. Я бросил взгляд на улицу, затем на него. Между нами повисло молчание — не сковывающее, но непонимающее и ожидающее чего-то, что обязано быть. Он протянул руку: — Луар. Ты знаешь, — сказал он спокойно. — Лёша. Ты… тоже знаешь, — ответил я, протянув руку в ответ. Ладонь холодная. Рукопожатие вышло коротким, без лишней уверенности, но и без сомнений. Не торопясь он огляделся так, словно был здесь много раз, хотя я и не помню, чтобы видел его в этой пекарне. — Здесь всегда приятно пахнет, — сказал Луар и указал пальцем на стол. — Да… запах хлепа, — ответил я. Слова застряли где-то между глоткой и грудью. Кажется, я слышу их эхом в своей голове, но сам говорю слишком тихо. Он сделал глоток из своего стакана. — Это не просто запах хлеба. Ты не задумывался, почему нам вообще нравятся некоторые запахи? — Г-глупый вопрос, — я пожал плечами. — Просто нравятся и всё. — Не совсем, — сказал он всё также спокойно. — Вот этот например… согревает, даёт чувство спокойствия. Замечал? — Ну… есть такое… Луар ненадолго замолчал, как-бы проверяя, не перебивает ли он что-то важное внутри меня, и только потом продолжил: — Возможно, в детстве, твоя мама приносила корочку хлеба. Теплую, с этим же запахом. Может, даже без особого повода. И вот это отпечаталось у тебя в голове как часть теплого момента. Как безопасность. — То есть… если бы у меня было плохое воспоминание с запахом хлеба… Воскресенье. 11:14. —…то и тепла не было бы? — Верно, — ответил он сразу, без паузы. — Запах не просто фон. Это такая же неотъемлемая часть момента, как и всё остальное. Он немного подумал, кажется, подбирая более точное сравнение: — Неотъемлемая как яйца на Пасху. Или глинтвейн на католическое Рождество. — Как окрошка летом? — спросил я. — Да, — кивнул он. — Но дело не в самой еде, а в её ассоциации с событием. Я нахмурился. — Я понял… но к чему ты это всё? — К тому, что мы воспринимаем мир не только глазами и ушами. Есть вещи, что почти не берутся во внимание. Многое остаётся вне осознанности, понимаешь? Где-то на подкорке и это относится не только к привычном запахам. — Не понимаю. — Ты читал про Жан-Батиста? — Луар приподнимает бровь, — «Парфюмер». — Н-нет. — Он чувствовал людей через запах. По нему понимал, какие они внутри. И выбирал своих жертв так же. Я невольно напрягся. Он продолжил: — В книге главный герой имел сверхспособность, но мало кто знает, что и в нашей жизни можно также. — Охотится по запаху? — Ты хотел сказать убивать? — перебил он. Луар посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно. — Прости… — я отвёл взгляд. — Просто ты говоришь… не как при обычном знакомстве. — Я имел введу, что мы выбираем людей по запаху, но не физическому, а внутреннему. По этому запаху можно почувствовать проститутку, которая не выглядит так или "ту самую", даже если она холодна. Воскресенье. 11:28. — И этот внутренний запах… он должен вызывать приятные чувства у нас? — Да, — отрезал он. — Мы чувствуем, даже если не понимаем словами. В пекарню зашли ещё посетители. Он сделал ещё один глоток, моргнул пару раз и сменил тему: — Как по-твоему происходит первое знакомство? Я поводил глазами по столу. — Ну… сначала имя, потом… потом увлечения… не знаю. — Ты помнишь как познакомился с особенным для себя человеком? Воскресенье. 11:42. Я посмотрел в окно. — Э-это было давно… — Ну так и наше первое знакомство было давно, Лёша. — Что? — Мы же одноклассники со второго класса… Я моргнул. — Ах да… точно… Он посмотрел на меня, словно проверяя что-то. — Ты выглядишь не выспавшимся. — Нет… наверное. Молоко уже совсем смешалось с чаем — всё стало ровным, мутным. Запах хлеба никуда не делся. Воскресенье. 12:21. —…свидание? Луар сказал что-то ещё, но я пропустил начало. — Наше? — переспросил я слишком поздно, понимая, что вопрос не туда. Он приподнял бровь. — У нас свидание? — Что? Нет, — слова вышли не сразу. — У меня… то есть я жду… Воскресенье. 12:56. — Ту самую, я понял, — он не улыбнулся, но появилось что-то вроде согласия. — И когда она появится? — Я-я не знаю, — сказал честно. Он вновь поднял бровь. — Она вообще знает о свидании с тобой? — Да! Конечно она знает! — тихо вскрикнул я. — И это не свидание… точнее, зависит от неё... Воскресенье. 13:35. Тепло, что так согревало ожидание скатывается вниз. Что он здесь делает? Почему сегодня? Как же я… Воскресенье, воскресенье, воскресенье. Час, два, три. Я вжался в стул, от прежнего тепла осталось только то, что не греет. Я чувствую странный тремор рук, какой бывает после целого дня какого-нибудь дела и неприкрытые журчание желудка. Поправил воротник, но пальцы тоже трясутся. Вдруг, блеск в глазах, я дёргаюсь, хочу отстраниться, но к лицу прикасается рука — тепло. Через секунду это самое тепло пропадает как и свет в глазах. Луар усаживается с каким-то невообразимо умным лицом, пряча телефон в карман. — Ты такой чувствительный, — сказал он, доставая из пакета булку. — Держи. Как утешительный приз. Поёрзав на месте, всё же решился принять подарок. Странно, но от первого укуса воротник впервые за день перестал затягиваться, и кажется щеки порозовели. — Утефительны… пхис, — скривил нарочито брезгливую гримасу, продолжая жевать. — Кхакхой-то кхислый… — Не нравиться — отдай, — тихо произнес Луар. И добавил громче, — это вкус утешения. Я улыбнулся, что крошки посыпались. Булка и правда была с начинкой вроде яблока, и своей кислотой протолкала обратно застрявший ком в горле. Теперь уже на его лице появилась брезгливость. Наверное потому, что улыбнувшись, у меня потекли сопли и захлебнулись глаза, но мне почему-то уже было не важно.