Поиграем в исповедь

Бескрайняя пустыня, выжженная солнцем, раскинулась вокруг, словно забытая богом земля. Песок, золотисто-рыжий и безжалостный, вздымается волнами под порывами горячего ветра, засыпая следы, словно стирая саму память о тех, кто осмелился здесь бродить. На фоне блеклого неба маячит одинокий силуэт Л'Менбурга — его башни и стены, некогда символ свободы, теперь лишь далёкий мираж, недостижимый и насмешливый. Лагерь Томми — это жалкое подобие убежища: полуразрушенная палатка, пробитая ветром, едва держится на покосившихся шестах. Рядом — потухший костёр, обугленные поленья, разбросанные консервные банки и пустые бутылки, свидетельствующие о днях, проведённых в отчаянии и безысходности. Над всем этим витает тяжёлая тишина, прерываемая лишь скрипом песка под чужими шагами. Из этой пустоты, словно тень, материализуется масочник. Его зелёный капюшон слегка колышется в такт ветру, а керамическая маска, застывшая в вечной улыбке, отражает блики, словно напоминая, что даже здесь, в этом забытом месте, от него не скрыться. Он останавливается в нескольких шагах от британца, скрестив руки, и его голос звучит спокойно, почти дружелюбно, но в каждом слове отчетливо проглядывается подтекст. —Ну что, Томми... Как ты поживаешь?-лёгкая пауза, он оглядывает лагерь с преувеличенным интересом. — Я вижу, ты обустроился... уютно. Правда, не хватает только стен, друзей, оружия... свободы. Но, думаю, ты уже привык к тому, что у тебя ничего нет, не так ли? Пепел лип к ладоням блондина, как проклятие. Томми даже не пошевелился, лишь медленно, будто через силу, перевел взгляд на высокую фигуру, что темнела на фоне заката. Он чувствовал его присутствие еще до того, как услышал шаги – как нож между лопаток, как холодный дождь за шиворот, что стекает по спине, затягивая тебя в свои объятия. Когда же он наконец посмотрел в эти безликие глаза — две щели, что всегда смотрели сквозь него, в горле встал ком. — Ну конечно, – выдавил Иннит. – Кого еще мне не хватало в этом чертовом цирке уродов. Какое-то время назад он бы вскочил, закричал, может быть, даже затеял драку с этим мерзким блобом. Сейчас просто опустил веки, будто надеясь, что этот назойливый призрак рассосется сам собой. —Иди к черту - проворчал он. Дрим стоял, застывший в изящной небрежности позы, его маска - щит, отражавший тусклый свет угасающего костра. Он смотрел на Томми тем особым взглядом, что всегда заставлял подростка чувствовать себя букашкой под увеличительным стеклом - с холодным научным интересом, смешанным с легким презрением. —Ох, Томми, Томми...- его голос струился, как теплый мед, сладкий и липкий. Он медленно покачал головой, и этот жест был слишком отрепетированным, слишком театральным, чтобы быть искренним. —Ты всё ещё цепляешься за эти детские иллюзии? Дрим сделал паузу, давая словам повиснуть в морозном воздухе, затем продолжил, мягко растягивая слова: —Без меня... о, это было бы печальное зрелище. Ты бы просто растворился в этой пустоте, стал бы частью этого меланхоличного пейзажа. Он наклонился чуть ближе, и в этот момент его голос опустился до шепота, но от этого каждое слово становилось только отчетливее. Дрим замолчал, дав своим словам повиснуть в промозглом воздухе. Тишина между ними растянулась, наполненная лишь потрескиванием угасающих углей и далеким воем ветра в голых ветвях. Его маска, обычно столь бесстрастная, сейчас казалась особенно выразительной - пустые глазницы ловили отблески, создавая иллюзию живого, изучающего взгляда. —А теперь... давай подумаем вместе, - начал он наконец, растягивая слова с почти отеческой снисходительностью. Его рука медленно поднялась, пальцы перебирали воздух, будто пересчитывая невидимые аргументы. —Кто стучится в эту... как бы это назвать... твою обитель отчаяния? Кто пробирается через бурелом и болота, чтобы лицезреть твое... ммм... преображение? Он сделал очередную театральную паузу, наклонив голову, словно давая Томми время для ответа, прекрасно зная, что тот не станет говорить. —Нет, подожди, не торопись,- Дрим поднял палец, когда блондин попытался перебить. —Странно, правда?- продолжил Дрим, внезапно сменив тон на почти дружеский. —Все эти люди, клявшиеся в вечной дружбе... И где они сейчас? Разбежались, как тараканы при свете. Он резко хлопнул в ладоши, заставив собеседника вздрогнуть. —А я... о, я возвращаюсь. Снова и снова. Как навязчивая мелодия, которую ты не можешь выбросить из головы. Пламя костра, угасающее в последних судорогах, рисовало на его маске причудливые тени – то ли улыбку, то ли гримасу боли. —Давай-ка проведем маленький эксперимент, – прошелестел его голос, словно сухие листья по камню. Он медленно обвел ладонью пространство вокруг, будто очерчивая невидимую клетку. —Закрой глаза. Ненадолго. И... представь. Пауза растянулась настолько, что оппонент невольно моргнул. —Вот ты здесь. День. Другой. Неделя. Каждое слово падало с мерной точностью капель воды на камень. —Ты слышишь эти звуки? Это тишина, Томми. Настоящая. Та, что проникает в кости и остается там навсегда. Он сделал шаг – один, едва заметный – и вдруг оказался ближе, не нарушив при этом дистанции, которую невозможно измерить. —Распахни же глаза. Видишь? Его рука плавно указала на пустое пространство вокруг. —Ни души. Только ветер, да эхо твоих мыслей. И... о чудо! Вновь ничего. Пальцы его правой руки начали свой знакомый танец по рукояти меча – неспешный, гипнотический ритм, словно отсчитывающий такты какой-то жутковатой колыбельной. Томми медленно поднял взгляд, его голос, хриплый от усталости, прозвучал слегка глухо, будто спрессованный годами горечи. — Надоели твои вычурные метафоры, Дрим. Ты что, репетируешь для очередного выступления? Или просто наслаждаешься звуком собственного голоса? Он сжал кулаки, чувствуя, как песок скрипит между пальцами. — Я не стану разгадывать твои ребусы. Не буду сидеть и гадать, что скрывается за этими красивыми словами — очередная ложь или просто... скука. Тон его стал резче, будто лезвие, вытащенное из ножен. — Так что хватит. Никаких игр. Никаких намёков. Говори прямо или проваливай. Тишина повисла между ними, густая и тягучая, как смола. Даже ветер замер, будто затаив дыхание, а пламя костра съёжилось до робкого голубоватого шёпота. Дрим не шелохнулся. Его маска — всегда такая выразительная в своей безжизненности — казалась сейчас особенно пустой. Будто за ней и вправду не было никого. —Прямота...- наконец произнёс он, растягивая слово, будто пробуя его на вкус. — Как трогательно. Как... по-детски. Он сделал шаг вперёд. Медленный, как движение часовой стрелки. — Но ты ошибаешься, Томми.- Голос его струился, как тёплый дым, обволакивая, проникая куда-то глубоко внутрь. — Это не игра . Это язык. Ещё шаг. Теперь между ними оставалось меньше метра. — Ты ведь тоже на нём говоришь. Попросту не осознаёшь этого. Тень от его фигуры накрыла британца целиком. — Когда кричишь " предатель"— это метафора. Когда зовёшь своих"друзей" — это гипербола.- Он наклонился, и вдруг его голос стал тише, глубже: — А когда твердишь себе "я больше никому не доверяю"... это и вовсе чистейший оксюморон. Иннит почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Видишь ли, — продолжал мечтатель, будто объясняя ребёнку азы арифметики, — люди не умеют говорить прямо. Даже когда думают о том, что говорят. —Заткнись, - проговорил Томми, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Масочник наклонил голову, и маска на мгновение поймала свет так, что показалось, будто она улыбается, это была лишь черная линия на гладкой поверхности. —Ты хочешь, чтобы я ушел? Он не отвечал. Его губы дрожали, но слова не шли. Дрим медленно поднял руку, будто собираясь дотронуться до его лица, но остановился в сантиметре. Мечтатель замер, слегка склонив голову, будто рассматривая подростка через невидимую лупу. Когда он заговорил, его голос струился, с примесью яда: —Ох, Томас... Томас, Томас... Он покачал головой с преувеличенной скорбью, будто разыгрывал сцену в пустом театре. —Ты действительно заслуживаешь лишь... забвения. Резким движением он развернулся, капюшон взметнулся, как крыло летучей мыши. Но вместо ухода - застыл в ожидании, сохраняя идеальную осанку. —Но сегодня, голос внезапно стал сладким, - я чувствую себя... щедрым. Один медленный шаг вперёд. Маска ловит блики последних вздохов светящихся угольков костра, создавая иллюзию улыбки. —Я предлагаю тебе... назовём это... исповедью. Лёгкий жест обнажённой ладонью - редкий знак уязвимости. —Пойдёшь со мной - узнаешь правила. Останешься...- Внезапно он резко наклоняется, сокращая расстояние между маской и лицом голубоглазого до опасного минимума: —...и это станет нашей последней беседой. А моё внимание,- голос превратился в шёпот, полный ложной грусти, -увы, не бесконечно. Он выпрямился, делая паузу, чтобы слова обрели нужный вес. —Выбирай мудро. В конце концов...- Искусственная весёлость в тоне, -кто знает, когда я снова почувствую такую... благотворительность? Британец замер. Его пальцы непроизвольно впились в колени, оставляя на коже бледные полумесяцы. Губы дрогнули, но слова застряли в горле, как рыбья кость. Клэй наблюдал. Даже сквозь непроницаемую маску было ясно — он наблюдал, с тем же холодным интересом, с каким ребенок следит за муравьем, попавшим в банку. — Ну что, Томас? — голос его звучал почти ласково. — Время-то тикает. Ветер внезапно стих. Даже костер перестал трещать, будто затаив дыхание, Иннит поднял глаза. — А если я... — он проглотил ком в горле, — если я пойду... что ты хочешь услышать? Маска наклонилась чуть вбок — знакомый жест любопытства. — О-о, — протянул блоб, — так мы уже договариваемся? Интересно. Он сделал шаг вперед. Потом еще один. Теперь между ними вновь оставалось не больше метра. — Я не прошу много, — сказал он, внезапно серьезный. — Всего лишь... правду. Одну. Единственную. Ту, что ты никому не говорил. Тень от маски скользнула по лицу блондина. — Например? — прошептал он. Дрим замер. Потом медленно, как бы нехотя, поднял руку. — Скажи мне, — его голос внезапно потерял всю театральность, став безжизненным, прямым почти... человеческим, — когда именно ты понял, что они тебя никогда не простят? Томми ощутил, как что-то холодное сжимается у него в груди. — Я... Томми открыл рот, но слова застряли в горле, превратившись в хриплый выдох. Его губы дрогнули, обнажая невысказанную исповедь, что годами гноилась в душе, как неперевязанная рана. Мечтатель внезапно ожил, как марионетка, чьи нити натянулись до предела. Его рука взметнулась в изящном жесте, бледные пальцы прижались к тому месту, где под маской должны были быть губы. Тсс-с-с, - прошипел он, и этот звук напоминал шелест змеиной чешуи по каменным плитам. Голос его струился, как густой сироп, сладкий и удушливый. —Не торопись. Испепеляющие откровения требуют... подходящего антуража. Он выпрямился с театральной медлительностью, и в этот момент лунный свет скользнул по его маске, превратив пустые глазницы в бездонные колодцы. Его поза обрела ту самую манерную грацию, что так бесила Томаса - будто весь мир был сценой, а он - единственным зрителем, достойным этого спектакля. Он сделал несколько шагов вперед, подошвы сапог хрустели по мерзлой земле. Мужчина остановился, не оборачиваясь на своего растерянного собеседника. —Ну что, Томми? Или ты предпочитаешь, чтобы твои признания слушали лишь вороны? В его тоне снова появились знакомые язвительные нотки, но теперь они звучали почти... праведно.